«Синдром публичной немоты». История и современные практики публичных дебатов в России
Шрифт:
Я разберу здесь только один фрагмент (в моем переводе английской расшифровки оригинальной записи) [9] .
В этом фрагменте Никсон реагирует на довольно длинную и бессвязную реплику Хрущева, в которой тот явно использует многое из того, что ему подготовили помощники:
Никсон: ‹…› Ваши замечания – в традиции, которой мы ожидали: широковещательные и спонтанные. Позже у нас будет возможность поговорить, поэтому я не стану комментировать те разнообразные вопросы, которые вы подняли, а лучше скажу, что этот цветной телевизор – одно из самых передовых технических достижений в коммуникации, которые у нас есть.
Я могу только сказать, что, если мы хотим, чтобы соревнование, в котором вы планируете нас перегнать, оказалось благотворно для наших народов и для всех народов мира, необходим свободный обмен идеями. В конце концов, вы знаете не все.
Хрущев: Пускай мы не все знаем, но и вы ничего не знаете о коммунизме, только боитесь его.
9
Стенограмму встречи см.: [Nixon – Khrushchev 1959b]. // Nixon: ‹…› Your remarks are in the tradition of what we have come to expect – sweeping and extemporaneous. Later on we will both have an opportunity to speak and consequently I will not comment on the various points that you raised, except to say this – this color television is one of the most advanced developments in communication that we have. I can only say that if this competition in which you plan to outstrip us is to do the best for both of our peoples and for peoples everywhere, there must be a free exchange of ideas. After all, you don’t know everything. // Khrushchev: If I don’t know everything you don’t know anything about communism except fear of it. // Nixon: There are some instances where you may be ahead of us, for example in the development of the thrust of your rockets for the investigation of outer space; there may be some instances in which we are ahead of you – in color television, for instance. // Khrushchev: No, we are up with you on this, too. We have bested you in one technique and also in the other. // Nixon: You see, you never concede anything. // Khrushchev: I do not give up. // Nixon: Well, then, let’s have more exchange of them. We are all agreed on that. All right? All right? // Khrushchev: Fine. [Aside: Agree to what?] All right, I am in agreement. But I want to stress what I am in agreement with. I know that I am dealing with a very good lawyer….You are a lawyer for capitalism and I am a lawyer for communism. Let’s compare. // Nixon: The way you dominate the conversation you would make a good lawyer yourself. If you were in the United States Senate you would be accused of filibustering.
Обратим внимание на определения sweeping [огульные, широковещательные] and extemporaneous [неподготовленные, спонтанные] – именно такое впечатление производит на Никсона речь Хрущева.
Продолжим:
Н.: Наверное, есть области, где вы нас обогнали, например, в развитии ракетных двигателей для исследования космоса; а есть области, в которых мы впереди, например, цветное телевидение.
Х.: Нет, тут мы с вами тоже идем ровно. Мы опередили вас и в той области, и в другой.
Н.: Видите, вы никогда ничего не признаёте.
Х.: Я никогда не сдаюсь.
Н.: Хорошо, давайте проведем еще переговоры на эту тему. Мы все с этим согласны. Согласны? Согласны?
Х.: Ладно. [В сторону: С чем согласны?] Ладно, я согласен. Но я хочу подчеркнуть, с чем именно я согласен. Я знаю, что имею дело с очень хорошим адвокатом… Вы – адвокат капитализма, а я – адвокат коммунизма. Давайте сравним.
Н.: То, как вы давите в разговоре, показывает, что из вас получился бы отличный адвокат. В Сенате США вас обвинили бы в filibustering.
Удивительно, как быстро Никсон нашел точное слово: filibustering, согласно словарю, – «тактика умышленного затягивания хода сессии, к которой прибегают американские законодатели, чтобы оттянуть принятие неугодного им решения или вообще не допустить его. Наиболее распространенным методом является продолжительное выступление не по существу» [Dictionary n.d.].
Никсон воспринимает реплики Хрущева именно как сознательное затягивание спора, как выступление не по существу. С точки зрения Никсона, тот постоянно «промахивается», говорит не по делу, не отвечает на вопрос, уходит в сторону – с ним невозможно спорить, он не соглашается даже с очевидным. Для Хрущева же совершенно не важно и не интересно «услышать» аргументы Никсона: у него иная задача – «никогда не сдаваться». Он заранее знает окончательную истину, и он работает не на Никсона – это хорошо видно на видеозаписи, – а на публику, ждет (и получает) ее аплодисменты.
Одна сторона спора старается быть услышанной, стремится к аргументации своей позиции, к тому, чтобы достичь компромисса; вторая старается одержать верх, победить, подавить, заслужить одобрение публики.
Здесь уместно вспомнить знаменитый рассказ Василия Шукшина «Срезал». В гости к матери в деревню приезжает сын – кандидат наук с женой, тоже кандидатом наук. В избу приходят гости – местные мужики – и среди них Глеб:
…толстогубый, белобрысый мужик сорока лет, начитанный и ехидный. ‹…› И как-то так повелось, что… когда к знатному земляку в избу набивался вечером народ… тогда-то Глеб Капустин приходил и срез'aл знатного гостя.
Вот отрывок из рассказа. Глеб спрашивает «кандидата»:
– Как сейчас философия определяет понятие невесомости?
– Как всегда определяла. Почему – сейчас?
– Но явление-то открыто недавно. – Глеб улыбнулся прямо в глаза кандидату. – Поэтому я и спрашиваю. Натурфилософия, допустим, определит это так, стратегическая философия – совершенно иначе…
– Да нет такой философии – стратегической! – заволновался кандидат. – Вы о чем вообще-то?
– Да, но есть диалектика природы, – спокойно, при общем внимании продолжал Глеб. – А природу определяет философия. В качестве одного из элементов природы недавно обнаружена невесомость. Поэтому я и спрашиваю: растерянности не наблюдается среди философов?
Кандидат искренне засмеялся. Но засмеялся один… И почувствовал неловкость. Позвал жену:
– Валя, иди, у нас тут… какой-то странный разговор!
Валя подошла к столу, но кандидат Константин Иванович все же чувствовал неловкость, потому что мужики смотрели на него и ждали, как он ответит на вопрос.
– Давайте установим, – серьезно заговорил кандидат, – о чем мы говорим.
– Хорошо. Второй вопрос: как вы лично относитесь к проблеме шаманизма в отдельных районах Севера?
И так далее. В итоге мужики
…расходясь от кандидатов, говорили:
– Оттянул он его!.. Дошлый, собака…
– Срезал.
– Откуда что берется!
И мужики изумленно качали головами.
– Дошлый, собака, причесал бедного Константина Иваныча… А? [Шукшин 1973].
Так и в «кухонном споре»: задача Хрущева – именно срезать собеседника, выиграть любой ценой, но никоим образом не услышать собеседника, не принять даже частички чужой правоты. Никакой диалог в таком стиле невозможен, никакой компромисс в этой ситуации выработан быть не может. Собеседники не просто пользуются разными регистрами и могут при необходимости дать перевод с одного на другой – собеседники вообще не владеют регистрами друг друга: цели диалога, правила дискуссии у них прямо противоположные.
Тут необходима одна оговорка. «Официальный вариант» упомянутой выше стилистики «кухонного спора» называется по-французски langue de bois [Seriot 1985], по-немецки LTI (Lingua Tertii Imperii) – см.: [Клемперер 1998], по-английски newspeak (термин придуман Джорджем Оруэллом [Orwell 1949]; см. также: [Thom 1989; Young 1991]) – и лежит в основе любой тоталитарной системы [Левин 1994]. Он ни в коем случае не является специфически «русской болезнью», то есть характерной модальностью именно русского (советского) языка.
Один короткий пример. В романе «Возвращение» Бернхард Шлинк описывает, как герой – немецкоязычный швейцарец – присутствует на заседании кафедры в Восточном Берлине; действие происходит в 1989 году, вскоре после падения Берлинской стены:
И тут встал и заговорил какой-то человек, которого я не знал. Сначала я слушал его с безразличием, потом с восхищением. Он говорил, но говорил ни о чем. Его речь была структурирована, фразы были хорошо построены от начала до конца и удачно связывались друг с другом, цитаты из Маркса и Ленина были вполне уместны, и все, что он вспоминал и над чем предлагал подумать, звучало так, словно имело глубокое содержание. Однако он не выдвинул ни одного тезиса, не сформулировал ни одной мысли, ни за, ни против. В своей речи он не высказал ни одного утверждения или суждения, за которое можно было бы уцепиться, из-за которого он мог бы попасть под огонь критики и которое вынудило бы его затем выступить с самокритикой. Это была та разновидность речи, которая, подчиняясь своим специфическим законам, часто выступала в неумелой, дилетантской форме, здесь же она была поднята на уровень искусства. Но искусства какого-то абсурдистского. Если оно исчезнет вместе с миром, который его породил, я по нему не заплачу. Хотя мне было грустно думать, что искусство может так вот запросто исчезнуть [Шлинк 2010: 73].
Тем, кто жил в советскую эпоху – не важно, в какой из стран советского блока, – подобные ситуации хорошо знакомы по собственному опыту.
Как я постарался показать, оба известных в СССР варианта дискурса типа Argument оказываются непригодными для реального диалога, для выработки совместной позиции, для поисков компромисса. В официальном варианте все предрешено заранее, модель коммуникации вообще не настроена на обмен мнениями; в приватном варианте участники не ставят своей целью достижение общей позиции: «хорошо поговорили» – это когда каждый остался при своем мнении.
Это и есть, на мой взгляд, то наследство, с которым в конце 1980-х годов мы в России пришли к ситуации, когда вырабатывать общие позиции, слушать аргументы собеседника, учитывать разные интересы и находить компромиссное решение вдруг оказалось жизненно необходимо.
В конце 1980-х годов перед российским обществом встали совершенно новые задачи: потребовалось обсуждать сложные политические, идеологические, экономические проблемы в незнакомой аудитории, в которой заведомо существовали разные взгляды; при этом результат обсуждения не был заранее известен, но был очень важен: ради него, собственно, такие обсуждения и проводились. Потребовалось быстро научиться регламентировать ход дискуссии, ограничивать время и стилистику выступления, вводить выступающих в рамки регламента. Потребовались председатель собрания, секретарь и протокол – все то, что в сознании людей ассоциировалось исключительно с официальным дискурсом. Потребовалось, иными словами, то, что можно назвать публичным дискурсом. Этот вариант должен был объединять ряд признаков обоих описанных выше, официального и приватного вариантов. См. таблицу 2: она построена на базе таблицы 1, релевантные для публичного дискурса конца 1980-х – начала 1990-х годов параметры выделены полужирным шрифтом, нерелевантные – курсивом.
Таблица 2. Публичный дискурс
Публичный дискурс, как можно видеть по указанным признакам, представляет собой своего рода гибрид между официальным и приватным: владеющие им должны уметь говорить перед незнакомой и не обязательно дружественной аудиторией, результат обсуждения важен и неизвестен, ответственность за результат высокая, форма требуется не столь ритуализованная, как в официальном, но и не столь свободная, как в приватном, и регламент должен быть достаточно жесткий.