Чтение онлайн

— Жаль. Следовало бы наказать вас. Да слово…

— А вы не жалейте. Вот увидите — вы не пожалеете, — сказала Зина.

И Демин не пожалел. Пьеса ему понравилась. Она была написана человеком, безусловно, одаренным, и к тому же не просто писателем, а писателем-драматургом, что уже само по себе находка для театра.

И Демин сказал об этом (не о «находке», разумеется, а о том, что пьеса «в общем не дурна») Сорокиным, когда они пришли к нему через три дня. О недостатках пьесы Демин тоже сказал автору. И кое-что посоветовал ему — осторожно, ненавязчиво: разговор, в сущности, предварительный, и нечего особенно рассусоливать.

— Спасибо, — сказал Сорокин. — Я подумаю.

— Саша подумает. И все, что можно, исправит, — сказала Зина.

После этих ее слов возникла пауза. Неприятная пауза. Демин понимал, что Сорокины ждут от него еще одного слова. Самого важного для них сейчас слова. Но у Демина нет права на это слово. Никакого. В этом он не заблуждается. Право на такое слово имеет тот, кто решает. Главный. И Главный скажет его Сорокиным, если, конечно, найдет нужным сказать.

— Главный обещал заняться вашей рукописью, как только выпустит «Ревизора», — сказал Демин.

— А когда это будет, вы не скажете? — спросила Зина.

— Зайдите так недельки через три… не ошибетесь, — сказал, улыбаясь, Демин.

Сорокины рассмеялись. И опять синхронно.

— Ну вот видишь, зря ты рыдала, Зинушка, — сказал Сорокин жене и пояснил Демину: — Портниха ее подвела, взялась сшить платье к нашей премьере, а сама, представьте, уехала на курорт.

— Ну, до премьеры еще далековато, — сказал Демин.

— Ничего, я подожду. Я и платье подожду и премьеру, — сказала Зина, и Демин подумал: эта будет ждать. Если понадобится, до скончания века будет ждать, потому что любит, потому что верит в своего любимого.

Любит — вот что самое главное, — любит.

Демин и тогда рад был бы сделать все возможное для этой юной пары, для того, чтобы скорее осуществились их надежды. Но что он тогда мог?

А сейчас может. А раз может — сделает.

Будет ваша премьера, милые Сорокины. Будет.

И Демин представил себе: только что кончился второй акт премьерного спектакля. За кулисами праздничная суета, улыбки, объятия, поцелуи, поздравительные слова; на сцене цветы, много цветов и изнемогающие от усталости и успеха исполнители, а в зале неумолчный прибой аплодисментов и крики: «Постановщика! Постановщика!». Ну, постановщика, положим, вызывать не будут, это ты, брат, загнул — смущенного постановщика выведет за руки исполнительница главной роли, а публика будет кричать: «Автора! Автора!», и постановщик пойдет за кулисы и тоже за руку или под руку, под локотки, выведет ошеломленного успехом автора. «Кланяйтесь, да кланяйтесь же!» — зашипит постановщик на автора, и тот будет неуклюже кланяться с глупой улыбкой во все лицо. И пусть глупой. Сегодня тебе все к лицу, уважаемый автор, сегодня твой день. Наш день. Мой и ваш день, дорогие Сорокины. Ваш день, милая Зина. Вот вы и дождались премьеры. Вот вы и дождались своего премьерного платья. И знаете, оно вам чертовски идет. Это вам не штормовочка и не ковбойка. В той своей штормовке и лыжных шароварах вы, простите мне, милая, были похожи на серого мышонка. На самого серенького и невзрачного. Зрелому мужчине не на что было смотреть. Во-первых, пока разберешься, мальчишка это или девчонка, а во-вторых… и вообще… А сейчас многие в зале поглядывают на директорскую ложу, в которой вы сидите, — женщины по-женски, мужчины с явным восхищением. И я тоже поглядываю на вас, да так, словно вы сегодняшняя — творение моих собственных рук. Смотрю и радуюсь. И за вас, и за вашего талантливого избранника, с которого вы не сводите своих черных, большущих — когда это они только успели стать черными и такими большими? — глаз.

Ну так будьте всегда счастливы, милые Сорокины. И если вы добрые люди, пожелайте и мне немного счастья. Пожелайте мне, чтоб одна женщина, а я чувствую — она сейчас в зале, — посмотрела на меня своими синими глазами. Синими, потрясающе синими глазами. Теми самыми, что всегда смотрят на меня, если только смотрят, равнодушно и холодно. И пусть эти синие глаза скажут на этот раз «да». То самое «да», о котором я, никому не открываясь, мечтаю вот уже столько лет. Мечтаю и терпеливо жду. Так пусть оно будет наградой за мое долготерпение, это «да». За долготерпение? Держи карман шире! Где ты видел человека, награжденного за долготерпение? Если что и будет, то будет благодаря успеху. Когда у человека успех, тогда ему все плывет в руки. Все, что он пожелает.

…Играя, бульдоги выбежали из-за сосен на открытую лужайку. Корноухий толкнул своего братца грудью, и тот, взвизгнув, упал на траву. Маленький школяр, первоклассник или второклассник, шагающий по аллее с портфелем в правой руке, остановился и стал смотреть на возню собак. Игра, в которую молодые бульдоги играли, была явно жестокой игрой. Но мальчика она не испугала — возможно, он как раз учился подавлять в себе чувство страха, возможно, что он познавал и испытывал свою волю — мальчик подошел к собакам и, переложив портфель в левую руку, правой неторопливо дважды или трижды погладил корноухого по голове. Корноухий в ответ лизнул мальчику руку. И братец корноухого тоже лизнул мальчику руку, хотя мальчик и не гладил его по голове. Мальчик переложил портфель в правую руку и побежал в школу.

Хороший мальчик, подумал Демин, добрый мальчик, раз он так любит собак. И бульдоги добрые, женщина верно о них сказала — они добрые и ласковые. Видишь, как любят детей! Это замечательно, что дети и собаки так любят друг друга. И когда вернется Танюша, она, конечно, обрадуется, увидев в доме бульдогов, и скажет: «Спасибо, папа, за такой прекрасный подарок».

Демину захотелось сделать что-нибудь приятное для собак, которые любят детей и которых, несомненно, полюбит его дочка, а вот что сделать? Не станет же он гладить их по головке. И сюсюкать не станет. Покормить бы их — вот что надо! Колбаски бы им чайной или ливерной. А где сейчас достанешь колбасу, гастрономы еще закрыты, разве что в «бутербродной» — Демин вспомнил, что видел вывеску бутербродной на магистрали у самого поворота к микрорайону — бутербродная, наверное, уже торгует, такие заведения открываются рано.

Итак, решено: будем завтракать! Собачкам бутерброды с колбасой, они, надо надеяться, съедят их с аппетитом, а я с удовольствием отведаю чего-нибудь солененького: семгу, кету, а в крайнем случае кильку пряного посола… Потому что все-таки горчит во рту от выкуренной натощак сигареты. Нет, никогда не следует курить натощак. Ни при каких обстоятельствах.

Демин поднялся со скамьи, чтоб пригласить бульдогов на завтрак, на первый дружеский завтрак… но как их зовут, черт побери! Второпях женщина не сказала ему этого, а сам Демин знал, да забыл. Помнится, что Лапшин дал своим бульдогам какие-то забавные клички. Весь театр тогда смеялся. И Демин смеялся. Но, конечно, не вспомнит сейчас. Ну и не надо — покажу бульдогам их поводки. По словам женщины, они что-то вроде знака хозяйской власти, эти ремешки. Проверим.

— Эй, вы! — крикнул Демин, направляясь к играющим собакам и помахивая зажатыми в руке поводками.

Бульдоги повернулись к Демину. Бог ты мой, до чего же они уродливы! Нет, не привыкну я к этим мордам. Не сумею.

От мысли, что ему отныне придется видеть эти уродливые бульдожьи морды каждый день, Демину стало не по себе. Тоскливо ему стало. Мир сразу потускнел и помрачнел. И Демин сердито выругал себя: дурак! Блаженненький! Размечтался об успехах? А почему ты решил, что обязательно будет успех? С чего ты это взял, глупый человек! Пьеса Сорокина, безусловно, талантлива — этого у нее не отнять. Но в пьесе есть, определенно есть, нечто такое, что публика может и не принять. Не примет, и все. А ты уже размечтался о лаврах, о синих глазах в награду… Так тебя и наградили!

И тут затосковавший Демин снова представил себе премьеру: только что окончился второй акт, и публика устремилась в буфет и курилки, а некоторые и к вешалкам — силой ведь не удержишь — некоторые и к вешалкам. А на пустой сцене — все-таки подняли занавес, обалдуи, ох и обалдуи же! — сиротливо стоит корзина с цветами, благоговейное и обязательное подношение исполнительнице главной роли от ее влюбленного и послушного супруга… А за кулисами зловещий порядок. Все чем-то заняты, все на чем-то сосредоточены… За кулисами играют спектакль: «Все хорошо, прекрасная маркиза». Плохо играют. Фальшиво. И вот уже спешит к Демину с утешительными словами недруг. И вот уже пробегает мимо чем-то сверхозабоченный друг. Демину и самому не хочется сейчас разговаривать с ним — не о чем им сейчас разговаривать, самому не хочется его видеть. И еще больше не хочется Демину видеть автора. Бедный Саша Сорокин… Прости меня, дорогой! Переиграть бы, да не переиграешь. А встречи с Зиной Сорокиной, которой Демин желал и желает счастья, он просто страшится. Ну как он посмотрит ей в заплаканные глаза? И нетрудно представить себе, с каким презрением она посмотрит на Демина, на жалкого неудачника, погубившего высокоталантливую пьесу ее высокоталантливого мужа. И нетрудно догадаться, что она скажет Демину. Нет, лучше ему с Зиной Сорокиной не встречаться.

А вот с той, у которой синие глаза, Демин, как ни странно, хотел бы сейчас встретиться. Вот тут же, за кулисами театра. После второго акта провалившейся пьесы. Встретиться и заглянуть в ее всегда холодные, равнодушные глаза. Неужели и сейчас ничего в них не дрогнет? Неужели и сейчас, когда он, можно сказать, сквозь землю проваливается, в преисподнюю.

…Прекратив игру, бульдоги смотрят на Демина. Человек показал им знаки своей власти, но власти почему-то не проявляет. Непонятный пока человек.