Чтение онлайн

Машина выехала на уже оживленную, несмотря на «выходное» утро, магистраль.

— Подскажете, где повернуть? — спросил шофер.

— Подскажу, — обещал Демин и за то недолгое время, что такси мчалось до поворота к нужному кварталу нового района, он успел решить и некоторые другие важные вопросы.

Как легко принимаются сейчас даже самые трудные решения. Вот что значит власть Главного! Она требует — решай, этого она властно и безоговорочно требует, но она, и только она, дает возможность решать.

Вчера никто не требовал и не ждал от Демина ни таких решений, ни таких действий. Но того, вчерашнего, Демина уже вроде и нет, а этот, сегодняшний…

О, вы еще увидите, на что способен сегодняшний, а тем более завтрашний Демин! Он еще себя покажет!

Демин чувствовал, как наливается силой, он ощущал — невероятно, но это так, — что молодеет с каждой минутой. Как в сказке: минута прошла — и годик с плеч. Еще минута — и еще годик.

Давно, а может и никогда, он ничего подобного не испытывал. И все же нехорошо, что у меня сейчас такое настроение, — подумал Демин. Он только что вышел из лифта на восьмом этаже и, внезапно застыдившись бодрости, которая уже буквально колобродила в нем, задержался на миг у приоткрытой двери лапшинской квартиры (в здешних краях так принято — пока в доме покойник, двери не затворяют). Правда, нехорошо! Но как же мне быть? Сделать печальное лицо? Ни за что! Да, я человек театра, и можете называть меня лицедеем, если вам нравится это слово, но лицемером меня никто не посмеет назвать. Никто на свете.

Демин тряхнул головой и решительно, опять-таки решительно, переступил порог.

III

И все-таки лицо Демина сделалось печальным, само сделалось печальным, когда он увидел покойника. И горестный вздох вырвался из стесненной деминской груди. Больно стало Демину. Худо. И он забыл, что за минуту до этого ему было хорошо. Не могло ему быть хорошо — ведь это Лапшин лежит неподвижно под белой простыней. Леня Лапшин. Однокашник. Коллега. И не хочется верить… Да что там: верь не верь, а он мертв, Лапшин, нет уже Лапшина и не будет.

— Скверно, Михаил Григорьевич, очень скверно, — тихим печальным голосом пожаловался Селихов. И это было так непохоже на Селихова — он никогда не жаловался. И лицо у Селихова грустное. Непритворно грустное.

— Да, хуже не бывает, — подтвердил незнакомый Демину здоровяк с темно-багровым крупным лицом и, слегка приподнявшись в кресле, представился: — Задорожный, здешний управдомами.

Демин протянул руку, и Задорожный, крепко стиснув ее, — ну и силища у человека — сочувственно поджал губы.

— Товарищ Задорожный дружит с нашим Лапшиным, — сказал Селихов.

— Дружил, — не то уточнил, не то просто так сказал Задорожный. Но Селихов все же поправился:

— Дружил, — сказал он совсем уже печальным голосом. — Они, оказывается, вместе на рыбалку ездили.

— Дивные места знал человек, — сказал Задорожный.

— Мы еще почувствуем, какая это потеря, — сказал Селихов, думая, конечно, не о рыбной ловле.

— Да, потеря, — согласился Задорожный. — И вообще…

Его темно-бурое лицо еще больше потемнело и стало почти траурным. «Сейчас он о снарядах что-нибудь скажет», — подумал Демин.

— …И вообще, грустно, братцы… По нашему квадрату начала гвоздить, проклятая.

Когда раньше при Демине говорили об этих самых снарядах, которые рвутся все ближе и ближе, его никак не задевало. Обычный стереотип, и только. А сейчас она возмутила и рассердила его, эта, им самим предсказанная, фраза.

Ну, чего он каркает, краснорожий. Чего каркает!

Задорожный сразу стал противен Демину. А чем он провинился перед Деминым, этот опечаленный управдом? Ну чем? Вот давайте спокойно разберемся в том, что он сказал или, точнее, хотел сказать. Разве не верно, что и Селихов, и Демин, и Задорожный принадлежат к тому же поколению, что и Лапшин? Это не значит, конечно, что они сверстники в буквальном смысле этого слова — скорей всего, они, как говорится, «одного года призыва».

Что ж, тут все верно, и Демин ничего не собирался оспаривать. Но Задорожный хотел сказать и то, что этому году призыва пришла пора увольняться в бессрочный или, проще говоря, — пришла пора убираться из жизни… А вот тут уж извините — с этим Демин никак согласиться не хочет и не может. Особенно сейчас не может и не хочет согласиться, сейчас, когда он впервые в своей жизни обрел действительную, не придуманную возможность летать, а не… Впрочем, он и до сих пор не ползал, ходил себе нормально, но что правда, то правда — не летал…

Демин покривил губы, не любил он все эти прилипчивые «взлеты и полеты» из расхожего лексикона плохих поэтов, но какое это имеет сейчас значение… Сейчас важно не дрогнуть. И Демин не дрогнет. Демин убежден, что снаряд (от артиллерийской этой терминологии, тоже, видно, не отвяжешься), поразивший Лапшина, был случайный, залетный снаряд, сами артиллеристы, насколько Демину известно, частенько говорят о каких-то перелетах и недолетах, так что будем считать, что в нашем случае тоже был перелет: целили в один квадрат — попали в другой. Бывает. И нечего панику разводить!.. Ведь и по медицинской статистике, — а статистика беспристрастная, а потому и великая наука — выходит, что нашему году призыва служить еще не менее двадцати годков. Не менее! И раз уж так сложились обстоятельства, он, Демин, собирается эти двадцать лет прожить с «шиком и блеском» — горы передвигать и реки поворачивать вспять. Тем более, что силы у Демина накопились за многие годы немалые — неизрасходованные силы. И здоровьем судьба наделила Демина превосходным: никогда он ничем не болел и постарается еще долго, до самой смерти, не болеть.

Вот так, гражданин управдом, и хватит вам наводить тоску на людей! Займитесь лучше весенне-летним ремонтом. Должно быть, текут крыши? А? Конечно, текут, у таких вот краснокожих пессимистов они всегда худые…

Демин был не прочь высказать все это Задорожному вслух, но… рядом покойник, да и за что в общем-то обижать незнакомого человека… Бог с ним!

— Извините! — сказал собеседникам Демин и вышел в соседнюю комнату — довольно ему все-таки слушать, как нудят и вздыхают здоровенные мужики. Надоело. Интересно все ж, от кого это в театре пошли разговорчики, будто квартира Лапшина обставлена какой-то потрясающей старинной мебелью. Ну и трепачи! Демин увидел в этой большой комнате мебель, правда, красивую, но вполне современную, и только стоящие в углу часы в высоком, с целую башню, футляре были явно из иной эпохи. На вид они были самые что ни на есть старинные, а точнее — просто старые, но шли они, как показалось Демину, что-то уж слишком бойко, и голосок у этих древних часов, когда они тик-такали, звучал довольно громко, вовсе не по-стариковски.

Демин присел к письменному столу, на котором лежали какие-то исписанные крупным и довольно корявым лапшинским почерком бумаги, но читать ничего, конечно, не стал — еще этого недоставало — а только придвинул к себе фотографию, вставленную в простую, даже не полированную деревянную рамку. Это был портрет Евгении Николаевны Рыбаковой. Интересный портрет. Такой, ну точно такой, Демин видел Евгению Николаевну за час, да нет, пожалуй, даже минут за двадцать до ее смерти — бедная женщина погибла в дорожной катастрофе: самосвал врезался в троллейбус, а Рыбакова сидела как раз с той стороны, в которую он врезался. И вот за несколько минут перед тем, как Евгения Николаевна села в тот обреченный троллейбус, Демин и увидел ее на остановке. Они и в театре, встречаясь ежедневно, разговаривали нечасто и только по делу, конечно, — о чем еще они могли говорить, — и уж никак не собирался Демин разговаривать с Рыбаковой там, на остановке, где у каждого свой номер троллейбуса, свой маршрут, но Рыбакова сама первая заговорила: «Ты что так похудел, Миша?» — «Страдаю». — «Влюбился?» — «Страдаю от бездарности нашей буфетчицы». — «А я страдаю от этого слова, Миша… У нас в театре только и слышишь: бездарная, бездарный… Жестокое, высокомерное слово. Разве нельзя без него?» — «Пожалуй, нельзя… не обойдешься». — «Чушь! Прекрасно обходятся. Мой покойный отец был токарем. И, говорят, очень хорошим токарем — о его мастерстве в газетах не раз писали. Но я не слышала, чтобы отец сказал о другом токаре — бездарный». — «Занятно! И он никогда не ругал плохих токарей?» — «Иногда ругал, но знаешь как: лентяй, растяпа. А чаще всего, когда работа человека ему не нравилась, он говорил: человек не на своем месте. Отец считал, что человеку никогда не поздно и вовсе не стыдно переменить профессию».

Демин рассмеялся: «Ты в театре с такими речами не выступай — прибьют». — «Считаешь, что неправильно?» — «Все правильно, уважаемый коллега. Отец твой прав, и ты права. И все-таки буфетчица наша дрянь: она бездарна и к тому же фантастически ленива». — «Да, энтузиасткой нашу Настю не назовешь», — согласилась Евгения Николаевна. «Обтекаемо выражаетесь, уважаемая. Тут все проще: таких вредных баб, как эта Настя, надо травить мышьяком». — «Зачем же так сильно, Миша. Просто откажись от ее услуг, и все дело». — «Легко сказать — откажись. А кто меня будет завтраками кормить?» — «Женись». — «Побойся бога, Рыбакова! Жениться только ради того, чтобы жена готовила мне завтрак? Фу!» — «А что в этом плохого? Я, например, с удовольствием готовлю моему мужу завтрак, с удовольствием». — «И ты, я замечаю, с удовольствием произносишь эти слова: мой муж». — «С превеликим», — подтвердила Рыбакова.