Чтение онлайн

Она спустилась с полотенцем в купальню и подождала, пока служанка натаскает тёплой воды с кухни. Кимат тоже хотел купаться, и она сначала помыла его, а потом помылась сама, тщательно, до скрипа промывая волосы. Вода окрасилась в тёмно-серый цвет, и она вздохнула, отжимая мокрые пряди.

За дверью раздался какой-то шум и приглушённый возглас. Аяна встревоженно встала, натягивая рубашку, и выглянула за дверь.

– Вечно с вами, бабами, одна головная боль.

Хатер стоял у двери, сжимая в руке ухо парня с конюшни, и хватка была такой, что у того побелело лицо.

– Ты бы закрывала окошко, кира. Эх, бабы, бабы. Тьфу.

Он плюнул и ушёл, таща за ухо любопытного парня, который решил воспользоваться незакрытым окошком в двери купальни и теперь сполна расплачивался за это.

Аяна проводила его глазами, нахмурившись. Она допустила оплошность, а оплошность на её пути могла привести к беде. Она была неосторожна, оставив окошко незакрытым. Не стоило привлекать внимание. Она уже привлекла внимание там, в Орте. И ещё нужно было сменить голубой халат из седы на что-то менее цепляющее взгляд.

Её наряд действительно был приметным. Она не увидела на рынке никого в такой яркой или дорогой одежде. Женщины здесь не носили штанов, и рукава верхнего платья были гораздо уже, чем у кафтанов в их долине, халатов хасэ или Фадо, а сверху они надевали плащи или приталенные куртки с такими же узкими рукавами. Аяна мысленно поблагодарила Сэв за её предложение сшить короткие, выше колена, штаны-панталоны, потому что мысль о том, что ветер будет задувать хоть под многочисленные, но не прилегающие к ногам юбки, сама по себе заставляла поёжиться.

Она поднялась в свою комнату и переодела Кимата, потом достала гребни и села сушить волосы. В комнате было немного душно. Пахло жареной свининой, которую ели в соседней комнате, а ветер снаружи время от времени порывами кидался мутное стекло, как будто кто-то невидимый пытался ворваться в комнату через окно. Аяна перекинула волосы назад, через спинку стула, и задумалась, расчёсывая их. Она смотрела в потолок и прикидывала, сколько займёт дорога до Ордалла. По той карте выходило, что ей нужно идти почти прямо на запад, но эта погода могла сильно её замедлить.

А ещё ей нужно было решить, что делать с копытами Ташты. Надо выяснить, что там, дальше, за дороги.

– Кимат, хочешь молока? – спросила она, глядя на сына. – Пойдём-ка.

Она быстро накинула голубой халат, завязала пояс, взяла Кимата на руки и спустилась по лестнице в помещение, где подавали еду.

– Кир Хиделл, подскажи, пожалуйста...

Она осеклась, потому что Хиделл смотрел на неё, как на душу, которая вернулась из долины духов, чтобы привидеться ему в кошмаре. Во внезапно наступившей тишине она повернула голову к столам и поняла, что все присутствующие смотрят на неё.

– Ондео... – тихо прошептал один из торговцев наконец.

Снова тишина.

Аяна замерла. Торговцы смотрели на неё.

– Ма-ма, – сказал Кимат.

Хиделл очнулся и встряхнул головой.

– Кира, твои волосы...

Аяна перекинула подсохшие пряди со спины и онемела. Её волосы были нежно-голубоватого цвета.

– О! – сказала она. – О.

– Хиделл, старина, что ж ты не сказал, что они уже приехали? – радостно спросил один из постояльцев, отодвигая миску с густой похлёбкой. – Ну ты даёшь. Кира ондео, спой нам или станцуй. Где остальные?

– Кира не из бродячего театра, – сказал Хиделл. – Она не поёт и не танцует. Она проездом.

– Жаль. Ну ладно. Я уже кошелёк было приготовил.

Аяна навострила уши.

– Хиделл, – быстро спросила она шёпотом, наклоняясь к управляющему, – а этим бродячим артистам что, платят?

– Конечно, – удивлённо ответил он. – За песни и представления. Зачем же им иначе колесить по стране? Ты как будто вчера родилась, кира. А почему ты шепчешь?

– Я просто умею петь и играть. А если за это платят...

– А на чём ты играешь?

– На кемандже и на читаре.

– На кемандже?

– Я хорошо играю, – вскинулась Аяна, вспомнив вопли растерзанной души, доносившиеся из её покоев.

– Нет-нет. Просто на ней чаще играют кирио. У меня нет ни кемандже, ни читара.

– У меня есть. Кемандже.

– И ты сыграешь? Перед всеми этими людьми?

– А что?

Хиделл с улыбкой пожал плечами.

– Ничего. Просто обычно девушки стесняются... Те, которые не из театра.

– Я тоже стесняюсь... Очень. Но мне деньги нужны, понимаешь?

– Тогда играй то, что душу рвёт. И мне доход будет, – он недвусмысленно показал взглядом на маленькие бочонки. – Вино, смекаешь?

Она обличающе прищурилась, глядя на него, и кивнула.

– Кира исполнит нам пару песен, – громко сказал Хиделл.

Аяна поставила Кимата на пол рядом с ним и сбегала за коробом с кемандже, вернулась и села на стул. Она скрутила в жгут свои нежно-голубые волосы и завязала их узлом на затылке, потом поставила на ногу небольшую дощечку и примостила на неё острый шпиль, проверила строй, просунула пальцы в смычок, глубоко вдохнула и провела по струнам. Песня, которую она сыграла без слов, была об уходящем лете, которое больше никогда не вернётся. Она играла, закрыв глаза, и тосковала сама, и кемандже тоже тосковала.

– Хиделл, налей-ка мне вина, – сказал грустно один из торговцев.

– И мне.

– Кира ондео, ты хорошо играешь, только печально очень.

Аяна посмотрела на Хиделла, но он еле заметно покачал головой. Аяна кивнула и снова прикоснулась к струнам.

На этот раз она сыграла длинную песню о Монд и Габо, о том, как они светят над пустыней, по которой бредёт усталый странник в надежде догнать свою любимую, которая ускакала прочь на коне. Эту песню ей напел Конда, и Аяна не записала её, поэтому в нескольких местах сымпровизировала.

– Хиделл, и мне налей, пожалуй, – сказал человек со смуглым лицом, который внимательно слушал песню. – О моих краях напомнило.

Хиделл подошёл и налил вина торговцам, а потом поставил на стойку пустую кружку. Торговцы подходили и бросали туда монетку или две.

Аяна сыграла третью мелодию, напевая слова про девушку в платье с зелёными рукавами, которая отвергла влюблённого в неё юношу, несмотря на то, что он потратил на подарки для неё всё, что у него было. Она сыграла бы ещё что-нибудь, но Кимат начал зевать, а торговцы начали бурно обсуждать, права ли была девушка. Аяна поднялась по лестнице как раз в тот момент, когда один из них тряс другого за куртку, спрашивая, любил ли тот когда-нибудь.