Синюха

Annotation

Царит в Параллелях закон - ночь пришла, заряжай ружьё да спи в один глаз, а коли по темникам заплутаешь, так и поминай, как звали. Всё здесь не слава богу - в Шестой, говорят, оживают покойники, Мутноводье глотает народ, а в Тринадцатой как обычно гремит, да так, что дрожат все окрестные сёла. Есть и туман тут, непростой, необычный, как увидишь, так обходи стороной. Там вон, за Выселками, Свистелка - редко выскочит из неё потусторонняя тварь, осклабится мшистым рылом, и тут же юркнет обратно, завидев первых людей. Никогда б, наверное, Витька Стрельников не подумал, что окажется в этом аду. Ну а какой же ад без чертей, которые, как известно, всегда за спиной...

Щукин Илья

Щукин Илья

Глава Первая. Синюха

"Взял чёрта в лодку - греби до берега..."

Народная Поговорка

ГЛАВА ПЕРВАЯ

СИНЮХА.

Дом у Витьки, что бункер: окна в нём большие, наглухо перекрытые решётками толщиною в палец - такие ни зубами не прокусишь, ни лбом не прошибёшь, только обложить да рвануть; дверь так вообще голимая железяка, хоть таран гони, а всё равно не пробьёшься. За такими дверями самого чёрта брани - и тот, зараза, пообломает рога. Это, конечно, всё шутки шутками, только не зря Витька Стрельников окопался по самые гланды. Хата у него потому и выдалась крепкая, что ломились в неё люди далеко недобрые. И даже совсем не люди...

Вот и лежал он посреди ночи и вспоминал, чтоб ещё такого в ней натворить, но мысли не шли, потому что и окна, и чердак, и всё укрепил как нужно. И при этом жутко боялся - даже здесь, в своём неприступном бункере.

Боялся их - параллельных...

Но Витька силой вернулся в свою крепкую голову, понимая, что страхом дело не решишь. Зинка, любимая жена, лежала рядом, беспокойно ворочаясь с боку на бок. Подтянувшись, он сел на постели, взял со стола пачку папирос и закурил. Зинка открыла глаза и взглянула на его худую спину. Был на ней шрам шириною в ребро ладони, а откуда - уже и не вспомнить.

Какой-то недобрый кашель доносился из детской; только услышав его, он и сам невольно прокашлялся.

– Чё не спишь-то, Вить?
– тихо шепнула жена.

Вместо ответа он глубоко затянулся, выпустив дым, и только потом сказал:

– А ты чё не спишь?

– Да кашель этот, - Зинка всхлипнула, глаза у неё заслезились, как у собаки.
– Не уймётся всё.

– Молока вон дай, - он стряхивал пепел в жестянку.
– И мёда побольше.

– Куда ещё молока-то?
– она приподнялась на локте; Витька взял её за руку и понял, что жена волновалась.
– Ты хочешь, чтоб у него вообще почки лопнули?

– Нет, не хочу... а горчичники?

– Толку от них...

Пробежался как-то раз Ванька по дикому полю, что за дорогой, а там и свалился пластом. Четвёртый месяц шёл кашель, да такой, что хоть вешайся. Даже к Федосье, местной знахарке его сводили: творила она с мальчонкой всякие фокусы, давала травяные отвары, даже камни прикладывала, но заразу так и не убрала, а потом и сказала, что хворь-то, мол, необычная, нечеловеческая, и народными средствами такую не возьмёшь.

– Федосья чё - спрыгнула?

– Судя по всему... да ты не переживай, сами как-нибудь, ручками...

– А кто тебе сказал, что я переживаю?

– Да никто, - она положила руку ему на спину; ладонь у неё была тёплая, гладкая, как шёлк.
– У тебя ж на лице всё написано.

– У меня вот чувство странное, внутри всё сжимается. Так вот прям и чувствую, что что-то сейчас случится.

– Тихо как-то, - она зевнула, слушая тишину.
– Как перед грозой, да?

Витька, докурив, бросил бычок в жестянку.

– Да, как перед грозой... у нас как затишье в Параллелях, так худа и жди.

Трещали в печке дрова и тёплый, багровый полусумрак неторопливо растекался по дому: всё у Витьки было под рукой - погреб, банька, дворик на две с половиной сотки, а там сорняки да полынь.

Поднявшись с постели, он наощупь забрался в домашние тапки и тихо прошёркал к окну, а снаружи хоть выколи глаз, но где-то там, в этой страшной, неземной темноте была и дорога, и Выселки, и много чего другого.

– Темнотища, - он даже кусты перед забором не увидел.
– И луна как назло не вышла.

– Выходной у неё, - Зинка потянулась, сцепив ладони.
– Вот и не вышла.

Стрельников, осторожно придерживая штору одной рукой, посмотрел настенные ходики; те всё тикали и качались: три на них, кажется, стукнуло.

– Всё, цыплёнок, хана - щас опять, зараза, прискачет...

– Ой, да ты что, - испуганно кутаясь в шаль, она поднялась и пробежала к нему.
– Только знаешь, что я заметила?

– Что?

– А что Ваньке легче становится. И спит он лучше в эти часы. Я всё думаю, может он это - помогает как-то, а, Вить?

– Зин, да как оно помогать-то может? Видел я рыла эти в Свистелке - в такие рыла только с ружья по пьяни долбить.

– Да ну тебя... сам он что ли?

Витька опёрся руками на подоконник, и насилу сдавил его пальцами:

– Не выдумывай.

– Так я бы не выдумывала, если б один раз случилось, - Зинка вдруг покраснела; она всегда краснела, когда волновалась.
– Так это ж каждый день теперь - целый вон месяц уже. Злой ты, Вить...

– Ещё бы, побудешь тут добрее с такими рылами, - он пытался хоть что-нибудь увидеть, но над ними, словно занавес, протянулось чёрное небо, на котором ни луны, ни звёзд.
– Это, между прочим, из-за них у Ваньки эта зараза появилась. Они сюда всю эту дрянь притащили, такую, что ни одно земное лекарство не вылечит...

Но вдруг он замолчал и очень сильно, как можно крепче обнял жену. Пахла Зинка свежим облепиховым маслом и собой, разумеется, тоже пахла. Ему стало душно. Он почти неслышно приоткрыл окошко и прислушался. Тихо снаружи: ни собак, ни сверчков, ни ветра - всё равно, что в склепе, и жутко темно.