Синюха
Шрифт:
Фадеев и Стрельников пошли вдоль ограды под лай деревенских собак, протопали мимо старой водяной цистерны, через калитку свернули на Витькин двор и там, поднявшись на крыльцо и упёршись рогами в дверь, он кулаком отбил секретный пароль - три быстрых удара, а Зинка словно ждала, но всё равно спросила изнутри:
– Витька, ты?!
– Свои!
Жена распахнула, пропустив их в натопленный дом; запирая дверь, он думал про горячую баньку, про курицу с гречкой, а потом прислушался к детской - Ванька там вроде не кашлял. Он вдохнул в себя воздух и ощутил запах разогретого молока, спирта и мокрых горчичников. Вот и домик родной с тёплой печкой под рукой. Да и не только печкой.
– Привет, Володь, - Зинка теребила полотенце.
– Живые хоть?
– Живые, - отозвался он.
– Ничё с нами не сделается.
– Чё было-то?
– На опушку упала, - Витька всё раздевался.
– Там греча с курой, да?
– С курой, - вздохнула Зинка.
– Пирог вон, если хотите.
Фадеев кое-как стащил с себя сапоги, заляпанные грязью, мокрыми листьями:
– Жира медвежьего Ваньке принесу завтра, недельку потрёшь, и как новенький будет.
– Там щас печка взорвётся, - кинув полотенце на стул, она пошла в детскую.
– А жир твой медвежий никуда не убежит.
– Ох, чё щас будет!
– Витька оскалился, потирая руки.
– Щас как залетим!
Они проскочили в предбанник со старым диваном, в котором сильно пахло мылом и вениками. Попадая в баню, он сразу же забывал всё дурное; Витька стягивал с себя шерстные носки, свитер, рабочий комбинезон и всё это, грязное и мокрое, небрежно скидывал на диван. Перед тем как пройти в парилку, он подкинул в печку жирное полешко, поворошил в ней кочергой, да так, что из топки посыпались искры. Когда Витька открыл дверь, его с ног до головы накрыло обжигающим, целительным жаром: ну вот, самое время выгнать заразу из костей, сгореть дотла и снова возродиться из пепла.
– Ёлки-палки!
– он прыгнул в парную.
– Ад кромешный, а не баня!
– Свою вон затоплю, - Фадеев, войдя за ним, прихлопнул косую дверь.
– Там точно пар из ушей повалит!
Витька взял заготовленный Зинкой кувшинчик с домашним квасом, плеснул на прогретые камешки и стойкий запах дрожжей продрал его до самого основания. Потом он плеснул себе в стакан и уселся на нижний лежак, а Фадеев забрался наверх, открыв рот и тяжело задышав.
– О выходе думаю, - сказал ему Витька.
– О портале, понимаешь, Володь?
Фадеев полуприкрытым глазом смотрел на тускло дрожащее пламя керосинки.
– Понимаю. Чего уж не понять.
– Вылезти, думаю, можно... по крайней мере, хотя бы попытаться. Ты ж знаешь, попытка не пытка.
Володька, склонившись, зачерпнул из бочки ковш холодной воды, и с размаху выплеснул себе на голову:
– Попытаться, говоришь?
– А ты тут торчать собираешься?
– А чё мне, - крякнул он.
– Ноги ходят, хозяйство живёт.
– Чужой это мир, Володь, нечеловеческий, - он внутренне содрогнулся, резко и больно.
– И что это за мир, в конце концов, в котором даже антибиотиков нет.
Фадеев вздохнул. Он молча опрокинул на себя очередной ковш. После каждого ковша он словно воскресал из мёртвых.
– Мы ж не знаем даже, как сюда залетели. Ты про порталы свои, а их найди попробуй в этих ебенях проклятых. Это ж всё надо смотреть, под каждый кустик заглядывать.
– Вот и будем, значит, под каждый кустик заглядывать, каждую букашку под микроскопом изучать. И туманы нам, кстати, надо исследовать.
– Что туман, то геморрой на задницу!
– Фадеев хлопнул себя веником по спине; пот с него лился градом.
– Лихорадит меня от них!
– Да не боись ты этих туманов, Володька!
– Витька вдруг сообразил, что надо бы уже как-нибудь повеселей.
– Щас я тебя так дубовым веничком отобью, что всякая лихорадка из тебя повылетит! Так что прыгай, собака, на лежак задницей кверху и получай удовольствие!
Витька вскочил, снова плеснул на камни свежего кваса и ядрёный, могучий пар прожёг их насквозь. Он глубоко и жадно вдохнул этот пар, чувствуя, как тепло проникает в его кости и мышцы, приоткрыл банное окошко и услышал, как где-то в предутренней полутьме протяжным, удивительно жалобным голосом пела сплюшка - сплю, сплю, сплю...