Чтение онлайн

Нам скажут, может быть, что неверие разрушает могущественнейшие узы общественной жизни, уничтожая святость клятв и присяг. Я отвечу на это, что клятвопреступление нередко встречается у самых религиозных народов и у лиц, утверждающих, что они совершенно не сомневаются в бытии божьем. Говорят, что Диагор, раньше бывший верующим человеком, стал атеистом, когда увидел, что боги оставили в живых человека, ложно призвавшего их в свидетели. Сколько атеистов должно было бы быть среди нас, если бы мы поступали подобно ему. Оттого, что при заключении обязательств люди призывали имя какого-то неизвестного и невидимого существа, эти обязательства и торжественнейшие договоры нисколько не стали крепче. В доказательство этого я сошлюсь в особенности на вас, о вожди народов! Много ли вы считаетесь с этим богом, образом которого вы будто бы являетесь, от которого вы якобы получили право повелевать народами, которого вы так часто призываете в свидетели ваших клятв и хранители ваших договоров, суда которого вы будто бы так боитесь, когда дело идет даже о самом ничтожном вашем интересе. Свято ли вы соблюдаете священные договоры, заключаемые вами с вашими союзниками и подданными? Вы, о государи, часто соединяющие столь мало добродетели со столь большим благочестием, не выдерживаете тяжести истины; услышав мой вопрос, вы, разумеется, покраснеете от стыда и должны будете сознаться в том, что одинаково легкомысленно относитесь как к богам, так и к людям. Но это но все! Разве религия часто не освобождает вас от ваших клятв? Разве она не предписывает вам быть вероломными и нарушать клятвы, особенно когда дело идет о ее священных интересах? Разве она не освобождает вас от ваших обязательств по отношению к тем, кого она осуждает? Разве, сделав вас вероломными клятвопреступниками, она в то же время не освобождает иногда ваших подданных от присяги, связывавшей их с вами? В католицизме, то есть в самой суеверной и насчитывающей наибольшее количество приверженцев христианской секте, существует правило, что не следует соблюдать верность обещаниям, данным еретикам. Ведь так постановил Констанцский вселенский собор, по велению которого, несмотря на охранную грамоту императора, были сожжены Ян Гус и Иероним Пражский. Как известно, римский первосвященник имеет право освобождать своих последователей от их клятв и обетов; этот самый первосвященник часто присваивал себе право низлагать королей и освобождать их подданных от присяги.

Любопытно, что законодательство христианских народов устанавливает присягу, в то время как Христос формально запретил ее. Если мы пристальнее рассмотрим положение вещей, то должны будем убедиться, что при таких вождях религия и политика являются настоящими школами клятвопреступления. Ни в одном государстве мошенников нисколько не останавливает требование призвать имя божье в их очевиднейших плутнях, имеющих целью удовлетворение самых низменных интересов. Чему же тогда служат клятвы и присяги? Это ловушки, рассчитанные только на простаков. Присяги повсюду являются простой формальностью: с одной стороны, они ни к чему не обязывают преступников, а с другой - ничего не прибавляют к обязательствам добродетельных людей, которые и без присяг не решились бы их нарушить. Верующий клятвопреступник, разумеется, ничем не лучше атеиста, не сдерживающего своих обещаний; и тот и другой одинаково не заслуживают доверия своих сограждан и уважения добродетельных людей; если один не чтит бога, в которого верит, то другой не обращает внимания ни на разум, ни на свою репутацию, ни на общественное мнение, с которым должен считаться всякий рассудительный человек. "Клятва,говорит Гоббс, - ничего не прибавляет к обязанности; она лишь действует на воображение того, кто клянется, усиливая у него страх нарушить обязательство, которое он должен был бы выполнить и без всякой клятвы".

Часто задавали вопрос, существует ли народ, не имеющий никакого представления о божестве, и мог ли бы существовать народ, состоящий из одних атеистов. Вопреки утверждениям некоторых теоретиков на земле вряд ли существует более или менее многочисленный народ, совершенно лишенный представлений о некоей невидимой силе, которой он воздает почитание. Некоторые авторы полагали, что китайский народ атеистичен; но это заблуждение, виновниками которого являются христианские миссионеры, привыкшие считать атеистами тех, кто имеет отличные от их собственных воззрений взгляды на божество. Китайский народ, по-видимому, очень суеверен; но им управляют государи, которые отнюдь не суеверны, хотя вовсе и не являются атеистами. Если Китай действительно представляет собой такое цветущее государство, каким его нам описывают, то его пример доказывает, что правители, будучи несуеверными, могут отлично управлять суеверными народами.

Уверяют, будто гренландцы не имеют никакого представления о божестве. Однако трудно представить, чтобы дело обстояло таким образом у столь дикого и столь обиженного природой народа. Поскольку человек является боязливым и невежественным животным, он неизбежно становится суеверным в несчастье и либо сам создает себе бога, либо принимает идею бога, которую внушают ему другие люди. Поэтому вряд ли можно серьезно допустить существование на земле народа, которому было бы совершенно чуждо понятие божества. Один укажет нам на солнце, луну, звезды; другой - на море, озера, реки, доставляющие ему пропитание, деревья, дающие ему убежище от непогоды; третий - на скалу странной формы, высокую гору или вызывающий у него удивление вулкан; четвертый - на вызывающего у него страх крокодила, опасную змею, пресмыкающееся, которому он приписывает свои удачи и неудачи; наконец, каждый с благоговением укажет вам на свой фетиш, на своего домашнего бога-хранителя.

Но дикарь не извлекает из существования своих богов тех же выводов, что цивилизованный человек; дикие народы не любят много рассуждать о своих божествах; дикари не думают, будто эти божества должны влиять на их нравы и вообще занимать их мысль; они довольствуются грубым, простым, чисто внешним поклонением своим богам, не предполагая, чтобы эти невидимые силы интересовались их поведением по отношению к ближним; одним словом, дикари не связывают своей морали со своей религией. Эта мораль груба, как и следует ожидать от невежественного народа; она соответствует его немногочисленным потребностям; она часто неразумна, представляя собой плод невежества, отсутствия опыта и плохо сдерживаемых страстей людей, находящихся, так сказать, в состоянии младенчества. Только в обширном цивилизованном обществе с его бесчисленными потребностями и взаимно перекрещивающимися интересами приходится создавать для установления единомыслия правительства, законы, публичное богослужение, единообразные религиозные системы; именно в подобном обществе благодаря более тесным взаимоотношениям людей начинается деятельная работа мысли и процесс уточнения и углубления понятий; именно здесь правители начинают прибегать к невидимым силам, чтобы, пользуясь страхом перед этими силами, обуздывать людей, делать их послушными, заставлять их подчиняться правительству и жить в мире. Так политика и мораль мало-помалу вплетаются в религиозную систему. Вожди народов, часто сами суеверные, не знающие собственных интересов, мало знакомые со здравой моралью и истинными побуждениями человеческого сердца, считают очень важным - и с точки зрения собственного авторитета, и с точки зрения благополучия и покоя общества - внушать своим подданным религиозные взгляды, угрожать им невидимым небесным призраком, обращаться с ними как с детьми, которых успокаивают всякого рода сказками и баснями. Вожди и государи, опираясь на эти передаваемые от народа к народу религиозные выдумки, жертвами которых часто становятся и они сами, теряют охоту к просвещению; они оставляют в пренебрежении законы, предаются изнеженности, следуют только своим прихотям, возлагая на богов заботу о своих подданных; просвещение народов поручается жрецам, которые стараются сделать их послушными и набожными и с ранних лет приучают их трепетать перед невидимыми и видимыми богами.

Так, руководители народов держат последних в каком-то вечном состоянии детства, обуздывая их посредством страха перед пустыми призраками; так, политика, юриспруденция, воспитание, нравственность повсюду проникаются заразой суеверия; так, люди знакомятся лишь с одними религиозными обязанностями; так, представление о добродетели ошибочно ассоциируется с представлением о воображаемых силах, которые предписывают людям то, что подсказывают им обманщики; так, мораль становится шаткой и зыбкой; так, людей уверяют, будто без бога для них не существует никакой морали; так, государи и подданные, одинаково не понимая своих настоящих интересов, естественных обязанностей и взаимных прав, привыкают считать религию необходимой для нравственности и управления людьми и видеть в ней самое надежное средство для достижения могущества и счастья.

Исходя из этих представлений, ложность которых мы неоднократно доказывали, многие в общем просвещенные люди считают невозможным длительное существование общества, состоящего из атеистов1. Разумеется, обширное общество, не имеющее ни религии, ни морали, ни правительства, ни законов, ни системы воспитания, ни принципов, не могло бы существовать; такое общество представляло бы собой объединение существ, готовых вредить друг другу, или каких-то детей, слепо следующих самым гибельным побуждениям. Но разве в лучшем положении находятся теперешние государства со всем их религиозным аппаратом? Разве государи не пребывают почти во всех странах в состоянии непрерывной войны со своими подданными? Разве эти подданные, несмотря на все угрозы религии и на устрашающий вид, который она придает своим божествам, хоть на минуту перестают вредить друг другу и делать друг друга несчастными? Разве сама религия со своими сверхъестественными теориями перестает льстить страстям и тщеславию государей, разжигая в то же время пламя раздора между гражданами, придерживающимися различных вероучений? Разве силы ада, предназначенные якобы для пагубы человеческого рода, способны причинить большие бедствия на земле, чем фанатизм и религиозное изуверство - эти порождения теологии? Одним словом, разве атеисты - сколь бы безрассудными их ни считать,- объединившись в общество, вели бы себя более преступно, чем те преисполненные реальных пороков и преданные диким вымыслам изуверы, которые в течение веков не перестают бессмысленно и безжалостно истреблять друг друга? Разумеется, этого нельзя утверждать; наоборот, можно смело сказать, что общество атеистов, свободное от всякой религии, управляемое на основании разумных законов, обладающее правильной системой воспитания, понуждаемое к добродетели наградами и отвращаемое от преступлений справедливыми наказаниями, свободное от всяческих иллюзий, обманов и вымыслов, будет несравненно честнее и добродетельнее, чем построенные на религиозных началах общества, где все как будто направлено на отравление мысли и развращение сердца.

Если когда-нибудь решат серьезно заняться вопросом о человеческом счастье, то придется начать дело реформ с небесных богов; рассчитывать на то, что человечество достигнет зрелости, можно, только освободив его от этих фантастических существ, предназначенных для того, чтобы держать в вечном страхе невежественные и младенческие народы. Нельзя - повторим это еще раз - обосновать нравственность, не зная природы человека и его подлинных взаимоотношений с другими людьми; нельзя установить неизменные правила поведения исходя из воли несправедливых, капризных, злых богов; нельзя проводить здравую политику, не считаясь с природой человека, живущего в обществе для того, чтобы удовлетворить свои потребности и достигнуть благополучия и счастья; нельзя создать хорошее правительство, допустив существование деспотического божества, представители которого всегда будут тиранами; нельзя получить хорошее законодательство, игнорируя природу и цель общества: никакие законы не могут быть выгодны для народов, если их определяют прихоти и страсти обоготворенных тиранов; нельзя создать рациональную систему воспитания, если исходить не из требований разума, а из различных бредней и предрассудков; наконец, нельзя добиться расцвета добродетели, честности и талантов при господстве развращенных государей и жрецов, делающих из людей врагов друг другу и себе самим и пытающихся заглушить в них все зачатки разума, знания и мужества.

Спросят, быть может, можно ли рассчитывать на то, чтобы когда-нибудь вытравить из сознания целого народа его религиозные представления? Я отвечу, что подобное предприятие кажется совершенно невозможным и не следует ставить такую цель. Представление о божестве, внушаемое людям с самого младенчества, по-видимому, нельзя уничтожить в головах большинства людей; вытравить его из сознания лиц, всосавших его с молоком матери, так же трудно, как внушить его взрослым людям, которые никогда не слышали о нем. Поэтому вряд ли можно извлечь целый народ из бездны суеверия, из недр невежества и безумия и склонить его к абсолютному атеизму, к учению, которое предполагает размышление, знания, длинный ряд опытов, привычку созерцать природу, познание истинных причин различных естественных явлений, их сочетаний и законов, содержащихся в природе вещей и их различных свойств. Чтобы стать атеистом и поверить в силы природы, надо предварительно изучить последнюю; для этого недостаточно поверхностного взгляда на нее:

малоискушенный взор будет здесь впадать в заблуждение на каждом шагу; незнание истинных причин заставит придумать какие-нибудь воображаемые причины и бросит в конце концов самого физика в объятия призрака, в котором, как ему покажется из-за ограниченности кругозора или лености духа, он найдет решение всех проблем.

Таким образом, атеизм подобно философии и всем серьезным абстрактным наукам не по плечу толпе и даже большинству людей. Во всех цивилизованных государствах существует известное количество людей, благодаря условиям своей жизни имеющих возможность предаваться размышлениям, посвящать время полезным исследованиям и открытиям, которые в случае их истинности и полезности рано или поздно получают широкое распространение и оказываются очень плодотворными. Математик, механик, химик, врач, юрист, даже ремесленник работают в своих кабинетах или мастерских - каждый в своей области - над отысканием средств быть полезными обществу; но ни одна из этих наук или профессий незнакома толпе, пользующейся, однако, плодами этих работ, о которых она не имеет никакого представления. Астроном работает для матроса; для него же производят свои выкладки математик и механик; для каменщика и чернорабочего искусный архитектор вычерчивает свои мудреные чертежи. Между тем, какова бы ни была сомнительная выгода религиозных учений, ученый и глубокомысленный теолог не вправе утверждать, будто он работает, пишет, спорит для блага народа, оплачивающего, однако, так дорого загадочные теории, которые ему никогда не удастся понять и которые никогда не будут сколько-нибудь полезны для него.

Поэтому философ должен писать или предаваться размышлениям не для толпы. Принципы атеизма или система природы, как сказано, не по плечу даже множеству лиц весьма образованных в других отношениях, но часто тяготеющих к общепринятым предрассудкам. Весьма нелегко найти людей, соединяющих с умом, знаниями и талантами спокойное воображение или же мужество, необходимое для успешной борьбы с привычными, укоренившимися в мозгу иллюзиями. Несмотря на голос разума, весьма глубокие, обладающие обширными знаниями умы незаметно, точно влекомые непреодолимой силой, опускаются до общепринятых предрассудков, которые внушались им с самого младенчества. Но принципы, вначале кажущиеся странными или возмутительными, если им начинают доверять, мало-помалу внедряются в умы, становятся привычными и, распространяясь, оказываются благоприятными для всего общества: с течением времени общество привыкает ко взглядам, которые первоначально казались ему неразумными и нелепыми; во всяком случае оно перестает считать какими-то извергами людей, придерживающихся непривычных взглядов в вопросах, относительно которых, по свидетельству опыта, можно иметь сомнения без всякого ущерба для общества.