Эрнст Неизвестный, будь вам зло во благо!Моя ж хвала темна и бестолкова.В сведенных мукой скалах Карадагабыл тот же мрак, такая же Голгофа.Кричат, как люди, глина и бумага,крылатый камень обретает слово,и нам, немым, вдвойне нужна отвагаживьем вдышаться в гения живого.В его мозгу, что так похож на Дантов,болят миры, клубится бой гигантов.Биндюжник Бога, вечный работяга,один как перст над ширью шквальной дали,скажите, Эрнст, не вы ли изваялииз лавы ада чудищ Карадага?
«Мой храм, как жизнь, всемирен и пространен…»
Мой храм, как жизнь, всемирен и пространен,он пуст и тих, и служба в нем проста,но там возжен огонь любви, беспламен,дышать свежо пред образом Христа.Твоей души в нем веет красота,я ей навек в монашье сердце ранен,а поцелуй сквозь дрему утром раннимстократ святей лампады и креста.Мой Бог – добро, приявшее твой облик,с которым я, изранив душу об век,как с чудной вестью, по миру иду.Душе не надо лучшего молебна.Как целовать отрадно и целебнотвое лицо в Исусовом саду.
«Здорово, друг, читатель, ветеран…»
Здорово, друг, читатель, ветеранисканья смысла на мирских базарах!Неведом нам, как светел ты и ярок.Чем дышится тебе по вечерам?О жажда лиц! Не прячь свое в чулан.Мы заждались. При звоне щедрых чарокяви его в изжажданный подарок,родным открыт и алчущим желан.Всмотрись в наш свет, кто нам готов быть братом,за то, что – нет – не кончен счет утратам,за то, что зорь без горестного днятаким, как мы, при жизни не дождаться,за меты тьмы, за то, что может статься,ты любишь, близкий, Лилю и меня.
«Услышь мое заветное условье…»
Услышь мое заветное условье.Когда умру, зарой мой прах в глубимоей Руси, где гульбища коровьи,где небо землю молит «Не убий».Поэтов русских помни и люби,клади их сны в ночное изголовье, –они полны духовного здоровья,как русский лес и лето на Оби.Храни наш рай во свете и в тиши,но то, что есть, былым не заглушии новых дружб тоской не охлади ты.Люби живых, с кем жизнь тебя свела,и будь сама любима и светла,с душой Христа и телом Афродиты.
«Издавнилось понятье „патриот“…»
Издавнилось понятье «патриот».Кто б не служил России, как богине,и кто б души не отдал за народ?Да нет ни той, ни этого в помине.Прошли как жизнь. Дурак о них не врет.Колокола кладбищенской полынипоют им вслед, печалясь, как о Риме,грустит турист у вырытых ворот.Народ – отец нам и Россия – мать,но их в толпе безликой не узнать,черты их стерлись у безродной черни.Вот что болит, вот наша боль о чем, –к моей груди прильнувшая плечом, –а время все погромней, все пещерней.
«Когда уйдешь, – а рано или поздно…»
Когда уйдешь, – а рано или поздноведь ты уйдешь, затем что молода,затем что рощи никнут в холодаи сухомять расшатывает десна, –душа пребудет памятью горда,и пусть проходит чисто и бесслезнотех лет осиротелых череда,что нам дано прожить с тобою розно.О, будь счастливой в жизни без меня!Возьми на память эти письмена,что в дни любви душа моя кропала.Как все живое – воду и зарю,за все, за все тебя благодарю,целую землю – там, где ты ступала.1969–1975
«Месяц прошел и год, десять пройдет и сто…»
Месяц прошел и год, десять пройдет и сто, –дышит – поет внизу море в барашках белых.Ласточкино гнездо, Ласточкино гнездо –нежного неба зов, южного моря берег.Прожитых дней печаль стихла и улеглась.Чайки сулят покой. Звездно звенят цикады.Близким теплом души, блеском любимых глазв Ласточкином гнезде так неземно тиха ты.Наши сердца кружит солнца и моря хмель,память забыла все горести и ненастья.Почка лозы святой – пушкинская свирель –путников вновь свела в замке добра и счастья.Сладостно-солона вечная синева,юность ушла в туман на корабле прошедшем.«Ласточкино гнездо» – ласковые слова,те, что не раз, не два мы в тишине прошепчем.Как за волной волна, тайне душа верна.Спят за горой гора в свете от кипарисов.Давние времена, славные именакак ветровой привет и как заветный вызов.Стань для меня с тобой памятью и звездой,где, как веков настой, море шумит в пещерах,Ласточкино гнездо, Ласточкино гнездо –нежного неба зов, южного моря берег.1970
«Поэты пушкинской поры…»
Поэты пушкинской порыв своих сердцах несли сквозь годыОтветственности и Свободынеразделенные миры.О тайной вольности восходы!О веры вешние пиры!В них страсть и вера, ум и совесть,обнявшись, шли одним путем –да разошлись они потом,как Фет с Некрасовым, поссорясь.Поэты пушкинской поры,чья в царстве льдов завидна доля,беспечны были и добры,сады святынь растя и холя.И нам бесценны их дары.Как высота святой горы,где свет, и высь, и даль, и воля,пред низиной мирского поля, –поэты пушкинской поры.(1980)
Феликсу Кривину
Я не пойму, где свет, где тьма,не разберу, где мак, где вереск,уж если Вы, тишайший Феликс,хлебнули горя от ума.Дойдет ли до Карпат ущельныхдрожанье дружеских сердецза Вас, застенчивый мудрец,людей жалеющий волшебник,циклоп и цыган злой поры,чьи россказни на черном рынке,как Солженицына и Рильке,рвут у барыг из-под полы?Немалый срок с тех пор протек,как мы нагрянули в Мукачев,своим визитом озадачивгостеприимный городок.Дойдет ли до Карпат ущельныхбиенье любящих сердецза Вас, застенчивый мудреци непоседливый отшельник,кто, в человечности упрям,там столько лет живет, как Пимен,где от костров пахучих дымендревесный воздух по утрам?Нас тучи холодом кропят.Так не пора ли нам обняться,чтобы обнявшимся остатьсяна светлом донышке Карпат?1973
На смерть знакомой собачки Пифы
Принесли в конвертемизерную весть,и о малой смертимне пришлось прочесть.Умерла собачка –не велик урон:без печали спячка,пища для ворон…От какого тифа,от какой бедызабежала Пифав горние сады?Шерстяная, шустрая…Горя не смирю,и, как равный чувствуя,с равной говорю.И в любви, и в робостия тебе под статьи хочу подробностипро беду узнать.Ты была хорошею,как свеча во мгле,озорной порошеюстлалась по земле.В человечьей гадостилап не замарав,от собачьей радостипроявляла нрав.Дай мне лапы добрыеи не будь робка,вся ты наподобиесветлого клубка…Если встать на корточки,разлохматить прядь,все равно на мордочкедум не разобрать.На кого надеяться?Разлеглась, как пласт,не облает деревца,лапки не подаст.Бедный носик замшевый,глазоньки в шерсти, –ах вы, люди, как же выне могли спасти?Злые волки живы,нет беды на злых,а веселой Пифыбольше нет в живых…Умерла собачка, –не велик урон, –так возьми заплачь-ка,что и мы умрем.Только я, счастливый,мысль одну храню:повстречаться с Пифойв неземном краю.Я присел на корточки,чтобы в мире томдо лохматой мордочкидотянуться лбом.1972
Киев
Ю. Шанину
Без киевского братствадеревьев и церквейвся жизнь была б гораздобезродней и мертвей.В лицо моей царевне,когда настал черед,подуло Русью древнейот Золотых ворот.Здесь дух высок и весок,и пусть молчат слова:от врубелевских фресоксветлеет голова.Идем на зелен берегнад бездной ветрянойдышать в его пещерахсвятою стариной.И юн, и древен Киев –воитель и монах,смоловший всех батыевна звонких жерновах.Таится его норовв беспамятстве годов,он светел от соборови темен от садов.Еще он ал от маков,тюльпанов и гвоздик, –и Михаил Булгаковв нем запросто возник.И, радуясь по-детски,что домик удался,строитель Городецкийв нем делал чудеса…Весь этот дивный ворох,стоцветен и стокрыл,веселый друг филологнам яростно дарил.Брат эллинов и римлян,античности знаток,а Киев был им привран,как водится, чуток.Я в том не вижу худа,не мыслю в том вины,раз в киевское чудовсе души влюблены.Ведь, если разобраться,все было бы не такбез киевского братстваученых и бродяг.Нас всех не станет вскоре,как не было вчера,но вечно будут зоринад кручами Днепра.И даль бела, как лебедь,и, далью той дыша,не может светлой не бытьславянская душа.1972