Про то, что сердце, как в снегу,в тоски таинственном настое,как Маяковский, не смогу,а под Есенина не стоит.Когда б вмешательством твоимя был от горшего избавлен,про все, что на сердце таим,я б написал, как Чичибабин.Да вот беда и канитель:его нет дома, он в отлучке,дверь заперта, пуста постель,и жар-перо ржавеет в ручке.1965
«Я по тебе грущу, духовность…»
Я по тебе грущу, духовность,не робот я и не злодей,тебе ж, духовность, охо-хо в нас,и ты уходишь из людей.Весь Божий свет сегодня свихнут,и в нем поэзия однакак утешение и выходслепому времени дана.Да не разнюхает начальник,а и, разнюхав, не поймет,о чем очей ее печальныхнад повседневностью полет!Эй, кто не свиньи и не волки,кто держит небо на плечах,давайте выпьем рюмку водкиза землю в травах и лучах,за моря плеск и счет кукушкин,за человеческую честь,за то, что есть у сирых Пушкини Мандельштам у кротких есть!Се аз храню на свете беломсвободных лириков союз,не покорюсь грядущим бедам,грядущей лжи не убоюсь.Берите впрок мои тетрадки:я весь добра и света весть,не потому, что все в порядке,а потому, что в мире есть ПОЭЗИЯ.(1965)
«Одолевали одолюбы…»
Одолевали одолюбы.У них – не скрипка, не рожок.Они до хрипа дули в трубы,где помолчать бы хорошо.Одолевали водоливы.Им лист печатный маловат.Еще туда-сюда вдали бы,а то под ухом норовят.А правда не была криклива,у правды – скромное жилье,но вся земля ее прикрыла,и все услышали ее.1962
«Не мучусь по тебе, а праздную тебя…»
Не мучусь по тебе, а праздную тебя.И счастья не стыжусь, и горечи не помню.Так вольно и свежо, так чисто и легко мнесмотреть на белый свет, воистину любя.За радостью печаль – одной дороги звенья.Не слышимый никем, я говорю с тобой.В отчаянье и тьме я долго жил слепойи праздную тебя, как празднуют прозренье.Туманы и дожди над городом клубя,осенняя пора ничуть не виновата,что в сердце у меня так солнечно и свято.Как чудо и весну, я праздную тебя.У милой лучше всех и волосы, и губы,но близостью иной близки с тобою мы.Я праздную тебя. Вновь помыслы юны –сверкают, и кипят, и не идут на убыль.Я праздную тебя, и в имени твоемя славлю холод зорь, и звон бездольных иволг,и вязкий воздух рощ, так жалобно красивых.В назойливых дождях твой облик растворен.Теперь не страшно мне, что встречи той случайноймогло бы и не быть. Врагов моих злобя,как дивные стихи, я праздную тебяи в нежной глубине храню свой праздник тайный.Конька моей души над бедами дыбя,я буду долго жить, пока ты есть и помнишь.Ликую и смеюсь, спешу добру на помощь.На свете горя нет. Я праздную тебя.(1967)
Сонеты любимой
«За чашей бед вкусил и чашу срама…»
За чашей бед вкусил и чашу срама.Я жил на воле, нем и безымян.У ног моих раскручивалась яма,и дни мои засасывал туман.Пятнадцать лет тянулся мой романс идеей лживой. Жалко и упрямоя мнил себя привратником у храма,чей бог – вражда, насилье и обман.Пятнадцать лет я веровал в народ,забыв про то, что он ворует, врет,стращает жизнью нищенски-утробной.Был стыд прозренья вызовом судьбе,и я, не смея думать о тебе,живой молил о милости загробной.
«А ты в то время девочкой в Сибири…»
А ты в то время девочкой в Сибирижила – в тайге под Томском, за семьюветрами, – там, куда еще четыревоенных года заперли семью.Едва оставив школьную скамью,ты всей душой прислушивалась к шири,но лиственницам темным, а не лиренесла тайком застенчивость свою.Никто не знал про тайную печать,зачем ты любишь думать и мечтать,в кругу друзей грустишь, а не хохочешь.И всё тебе в те годы нипочем:бродить в горах, ладони жечь мячоми в поездах лететь, куда захочешь.
«Заканчивала инженерный вуз…»
Заканчивала инженерный вуз,ходила в горы, занималась спортом,а жизнь писала новое на стертоми подарила сердцу пенье муз.Как будто бы в душе открылся шлюз,внезапный дар затеял с веком спор там, –и прежний мир уже смещен и сболтан,и к новой тайне пробудился вкус.Все начиналось с песен Окуджавы.Как и во все концы моей державы,они пришли в сибирские края.И лад в словах услышался впервые,и потекла в тетрадки курсовыенежданной страсти странная струя.
«Иду на зов. Не спрашивай откуда…»
Иду на зов. Не спрашивай откуда.На сердце соль. Тропа темна, трудна.Но, если жар, ты и в аду остуда,а близ тебя и смерть не холодна.Ты в снах любви, как лебедь, белогруда,но и слепым душа в тебе видна.Все женщины прекрасны. Ты однабожественна и вся добро и чудо,как свет и высь. Я рвусь к тебе со дна.Все женщины для мига. Ты однадля вечности. Лицо твое на фресках.Ты веришь в жизнь, как зверь или цветок,но как духовен каждый завиток,любовь моя, твоих волос библейских.
«Тебе в то лето снилась Лорелея…»
Тебе в то лето снилась Лорелея,и боль настигла, по сердцу скребя,когда, безумным личиком мертвея,звала отца, об умершем скорбя.Земля Сибири приняла в себявсю грусть и жалость пасынка-еврея,телесный прах сугробинками греяи о душе метелицей трубя.Преодолевши материну нехоть,ты в дальний путь заторопилась ехать,сменив на риск сиротское жилье.В те дни мы были оба одиноки,но я не знал, что ты уже в дороге,уже в пути спасение мое.
«Не встряну в зло, не струшу, не солгу…»
Не встряну в зло, не струшу, не солгу.Есть карточка, где ты в горах на юге…Учи меня мучительной науке,как сладко быть у губ твоих в долгу.Мне трын-трава проказы и разлуки,но я забыть до смерти не смогу,как ты, раскинув ласковые руки,лежишь, как жар, нагая на снегу.В любовной выси облачком соблазна.И, если ты с влюбленным не согласна,прости восторг, за радость не гневись,и я, прощенный, нежностью наполнюсь.В тебе ж, как сестры милые, духовностьи чувственность, грудь с грудью, обнялись.
«И мы укрылись от сует мирских…»
И мы укрылись от сует мирскихв скитах любви, где нежность – настоятель,где ты, прижавшись, в небе ли, в объятье ль,плыла сквозь жар в завороженный стих…Вот сон другой: мы были в мастерскиху Эрнста Неизвестного. Ваятельбыл с нами прост, как давнишний приятель,но Бог дышал в мироподобьях сих.И здесь был дух деянию опорой.Не знали мы, ни день, ни час который,и вышли в мир с величием в крови.А там Москва металась и вопила,там жизнь текла, которой сроду былоне до искусства и не до любви.