Поэт – что малое дитя.Он верит женщинам и соснам,и стих, написанный шутя,как жизнь, священ и неосознан.То громыхает, как пророк,а то дурачится, как клоун,бог весть, зачем и для кого он,пойдет ли будущему впрок.Как сон, от быта отрешен,и кто прочтет, и чем навеян?У древней тайны вдохновеньянапрасно спрашивать резон.Но перед тем как сесть за столи прежде чем стихам начаться,я твердо ведаю, за чтоменя не жалует начальство.Я б не сложил и пары слов,когда б судьбы мирской горниломоих висков не опалило,души моей не потрясло.1960
«О, дай нам Бог внимательных бессонниц…»
О, дай нам Бог внимательных бессонниц,чтоб каждый мог, придя под грубый кровкак самозванец, вдруг с далеких звонницуслышать гул святых колоколов.Той мзды печаль укорна и старинна,щемит полынь, прощает синева.О брат мой Осип и сестра Марина,спасибо вам за судьбы и слова.О, трижды нет! Не дерзок я, не ловок,чтоб звать в родню двух лир безродный звон.У ваших ног, натруженных, в оковах,я нищ и мал. Не брезгуйте ж родством.Когда в душе, как благовест Господний,звучат стихи с воскреснувших страниц,освободясь из дымной преисподней,она лежит, простершаяся ниц,и, слушая, наслушаться не может,из тьмы чужой пришедшая домой,и жалкий век, что ею в муках прожит,не страшен ей, блаженной и немой.И думает беглянка ниоткуда:«Спасибо всем, кто дал мне их прочесть.Как хорошо, что есть на свете Чудо,хоть никому, хоть изредка, но есть.А где их прах, в какой ночи овражной?И ей известно ль, ведает ли он,какой рубеж, возвышенный и страшный,в их разобщенных снах запечатлен?Пусть не замучит совесть негодяя,но чуткий слух откликнется на зов…»Так думает душа моя, когда яне сплю ночей над истиной стихов.О, ей бы так, на ангельском морозе бпронзить собой все зоны и слои.Сестра моя Марина, брат мой Осип,спасибо вам, сожженные мои!Спасибо вам, о грешные, о божьи,в святых венцах веселий и тревог!Простите мне, что я намного позжеуслышал вас, чем должен был и мог.Таков наш век. Не слышим и не знаем.Одно словечко в Вечность обронив,не грежу я высоким вашим раем.Косноязычен, робок и ленив,всю жизнь молюсь без имени и жеста, –и ты, сестра, за боль мою моли,чтоб ей занять свое святое местоу ваших ног, нетленные мои.1980
Сонет Марине
За певчий бунт, за крестную судьбу,по смертный миг плательщицу оброка,да смуглый лоб, воскинутый высоко,люблю Марину – Божию рабу.Люблю Марину – Божия пророкас грозой перстов, притиснутых ко лбу,с петлей на шее, в нищенском гробу,приявшу честь от родины и рока,что в снах берез касалась горней грани,чья длань щедра, а дух щедрее длани.Ее тропа – дождем с моих висков,ее зарей глаза мои моримы,и мне в добро Аксаков и Лесков –любимые прозаики Марины.1980
«До могилы Ахматовой сердцем дойти нелегко…»
До могилы Ахматовой сердцем дойти нелегко –через славу и ложь, стороной то лесной, то овражной,по наследью дождя, по тропе, ненадежной и влажной,где печаль сентябрей собирает в полях молоко.На могиле Ахматовой надписи нет никакой.Ты к подножью креста луговые цветы положила,а лесная земля крестный сон красотой окружила,подарила сестре безымянный и светлый покой.Будь к могиле Ахматовой, финская осень, добра,дай бездомной и там не отвыкнуть от гордых привычек.В рощах дятлы стучат, и грохочет тоской электричекгород белых ночей, город Пушкина, город Петра.Облака в вышине обрекают злотворцев еена презренье веков, и венчаньем святого елеядышат сосны над ней. И победно и ясно белея,вечно юн ее профиль, как вечно стихов бытие.У могилы Ахматовой скорби расстаться порас горбоносой рабой, и, не выдержав горней разлуки,к ней в бессмертной любви протянул запоздалые рукигород черной беды, город Пушкина, город Петра.1972
«Жизнь кому сыто, кому решето…»
Жизнь кому сыто, кому решето, –всех не помилуешь.В осыпь всеобщую Вас-то за что,Осип Эмильевич?..1969
Памяти А. Твардовского
Вошло в закон, что на Русипри жизни нет житья поэтам,о чем другом, но не об этому черта за душу проси.Но чуть взлетит на волю дух,нислягут рученьки в черниле,уж их по-царски хоронили,за исключеньем первых двух.Из вьюг, из терний, из оков,из рук недобрых, мук немалыхнарод над миром поднимал ихи бережно, и высоко.Из лучших лучшие словаон находил про опочивших,чтоб у девчонок и мальчишексто лет кружилась голова.На что был загнан Пастернак –тихоня, бука, нечестивец,а все ж бессмертью причастилисьи на его похоронах…Иной венец, иную честь,Твардовский, сам себе избрал ты,затем чтоб нам хоть слово правдыпо-русски выпало прочесть.Узнал, сердечный, каковыплоды, что муза пожинала.Еще лады, что без журнала.Другой уйдет без головы.Ты слег, о чуде не моля,за все свершенное в ответе…О, есть ли где-нибудь на светеРоссия – родина моя?И если жив еще народ,то почему его не слышнои почему во лжи облыжноймолчит, дерьма набравши в рот?Ведь одного его любяпревыше всяких мер и правил,ты в рифмы Теркина оправил,как сердце вынул из себя.И в зимний пасмурный денек,устав от жизни многотрудной,лежишь на тризне малолюдной,как жил при жизни одинок.Бесстыдство смотрит с торжеством.Земля твой прах сыновний примет,а там Маршак тебя обнимет,«Голубчик, – скажет, – с Рождеством!..».До кома в горле жаль того нам,кто был эпохи эталоном –и вот, унижен, слеп и наг,лежал в гробу при орденах,но с голодом неутоленным, –на отпеванье потаенном,куда пускали по талонам,на воровских похоронах.1971
Сожаление
Я грех свячу тоской.Мне жалко негодяев –как Алексей Толстойи Валентин Катаев.Мне жаль их пышных днейи суетной удачи:их сущность тем бедней,чем видимость богаче.Их сок ушел в песок,чтоб, к веку приспособясь,за лакомый кусокотдать талант и совесть.Их светом стала тьма,их ладом стала заметь,но им палач – саматревожливая память.Кто знает, сколько раз,возвышенность утратив,в них юность отрекласьот воздуха и братьев.Как страшно быть шутомна всенародных сценах –и вызывать потомбезвинно убиенных.(В них роскошь языка –натаска Водолея –судила свысокаПлатонова Андрея.О нем, чей путь тернист,за чаркою растаяв:«Какой же он стилист?» –обмолвился Катаев.)Мне жаль их все равно.Вся мера их таланта –известная давнословесная баланда.Им жарко от наград,но вид у них отечен,и щеки их горятот призрачных пощечин.Безжизненные пни,разляписто-убоги,воистину они –знамение эпохи…Я слезы лью о двух,но всем им нет предела,чей разложился духскорей, чем плоть истлелаи умерло Лицо,себя не узнавая,под трупною ленцойльстеца и краснобая.(1969)
А. И. Солженицыну
Изрезан росписью морщин,со лжою спорит Солженицын.Идет свистеж по заграницам,а мы обугленно молчим.И думаем: «На то и гений,чтоб быть орудием добра, –и слава пастырю пера,не убоявшуся гонений!..».В ночи слова теряют вес,но чин писателя в Россииза полстолетия впервыеон возвеличил до небес.Чего еще ему бояться,чьи книги в сейфах заперты,кто стал опорой добротыи ратником яснополянца,кто, сроки жизни сократив,раздавши душу без отдарства,один за всех – на государство,казенной воле супротив?Упырствуют? А ты упорствуйс ошметком вольности в горстии дружбой правнуков сластисвой хлеб пророческий и черствый.Лишь об одном тебя молю –в пылу, боюсь, что запоздалом:не поддавайся русохвалам,на лесть гораздым во хмелю.Не унимайся, сын землицын,во лбы волнение вожги!В Кремле артачатся вожди.Творит в Рязани Солженицын.И то беда, а не просчет,что в скором времени навряд лислова, что бременем набрякли,Иван Денисович прочтет.(1969)
Памяти друга
1
В чужих краях, в своей пещере,в лесном краю, в машинном ревес любовью думаем о ШереИзраилевиче Шарове,об углубленье и наитье,о тайновидце глуховатом,кто видел зло в кровопролитье,но шел по замети солдатом,о жизни лешего, сгоревшейв писательской заветной схимеплеч о плеч с Гроссманом, с Олешейи отлетевшими другими,о книжнике и о бродяге,на чьей душе кровоподтеки,об Одиссее на Итакеи одиночестве в итоге,о той тоске, что, как ни кличь я,всегда больна и безымянна,о беззащитности величьяи обреченности обмана,о красоте, что не крылата,но чьей незримостью спасутся,сокрытой в черепе Сократа,в груди испанского безумца,о грустной святости попоек,о крыльях, прошумевших мимо,и – двое нас – о вас обоихотдельно и неразделимо,о все же прожитой не худо,о человеке как о чуде,а кто не верит в это чудо,подите с наше покочуйте.Пока сердца не обветшали,грустя, что видимся нечасто,мы пьем вино своей печализа летописца и фантаста.К Москве протягивая руки,в ознобе гордости и грустисквозь слезы думаем о другев своем бетонном захолустье.
2
Но лишь тогда в Начале будет Слово,когда оно готово Богом стать, –вот почему писателя Шаровапришла пора, открыв, перечитать.Он в смене зорь, одна другой румянче,средь коротыг отмечен вышиной,был весь точь-в-точь, как воин из Ламанчи,печальный, добрый, мудрый и смешной.В таком большом как веку не вместиться?Такую боль попробуй потуши!Ему ж претит словесное бесстыдство –витийский хмель расхристанной души.Он тем высок, что в сказку быль впряглась им,что он, глухарь, знал тысячи утрат,но и в быту возвышенно-прекрасенв углу Москвы укрывшийся Сократ.Зато и нам не знать мгновений лучших,чем те, когда – бывало, повезет –и к нам на миг его улыбки лучикслетал порой с тоскующих высот…Вот он на кухне в россказнях вечернихсидит, ногою ногу оплетя,писатель книг, неведомый волшебник,в недобрый мир забредшее дитя.Как принц из сказки, робок и огромен,хоть нет на лбу короны золотой,и не чудно ль, что мы его хороним,а он, как свет, над нашей суетой?И больно знать, что, так и не дождавшись,наставших дней душа его ждала, –так хоть теперь с нее снимите тяжесть,пустите в жизнь из ящиков стола!1973, 1984
Галичу
Когда с жестокостью и ложьюбольным годам не совладать,сильней тоска по Царству Божью,недостижимей благодать.Взъярясь на вралищах гундосых,пока безмолвствует народ,пророк откладывает посох,гитару в рученьки берет.О, как в готовность ждущих комнатего поющий голос вхож!И что с того, что он, такой вот,на мученика не похож?Да будь он баловень и бабник,ему от песен нет защит,когда всей родины судьба в них,завороженная, звучит.Его из лирики слепили,он вещей болью одарени веку с дырами слепыминазначен быть поводырем.Ему б на площадь, да поширше,а он один, как свет в ночи,а в нем менты, а в нем кассирши,поэты, психи, палачи.Еще ль, голубчики, не все тут?О, как мутится ум от кар!..В какие годы голос этот,один за всех, не умолкал!Как дикий бык, склоняя выю,измучен волею Творца,он сеет светлую Россиюв испепеленные сердца.Он судит пошлость и надменность,и потешается над злом,и видит мертвыми на дне нас,и чует на сердце надлом.И замирает близь и далечьв тоске несбывшихся времен,и что для жизни значит Галич,мы лишь предчувствуем при нем.Он в нас возвысил и восполнил,что было низко и мертво.На грозный спрос в суде Господнемответим именем его.И нет ни страха, ни позерствапод вольной пушкинской листвой.Им наше время не спасется,но оправдается с лихвой.1974
Посмертная благодарность А. А. Галичу
Чем сердцу русскому утешиться?Кому печаль свою расскажем?Мы все рабы в своем отечестве,но с революционным стажем.Во лжи и страхе как ни бейся я,а никуда от них не денусь.Спасибо, русская поэзия:ты не покинула в беде нас.В разгар всемирного угарища,когда в стране царили рыла,нам песни Александра Галичапора абсурдная дарила.Теперь, у сердца бесконвойногостав одесную и ошуюю,нам говорят друзья покойного,что он украл судьбу чужую.Я мало знал его, и с вами яо сем предмете не толкую –но надо ж Божие призвание,чтоб выбрать именно такую!Возможно ли по воле случая,испив испуг смерторежимца,послав к чертям благополучие,на подвиг певческий решиться?Не знаю, впредь предам ли, струшу ли:страна у нас передовая, –но как мы песни эти слушали,из уст в уста передавая!Как их боялись – вот какая вещь –врали, хапужники, невежды!Спасибо, Александр Аркадьевич,от нашей выжившей надежды.1988
На могиле Волошина
Я был на могиле поэта,где духу никто не мешал,в сиянии синего света,на круче Кучук-Енишар.В своем настоящем обличьетам с ветром парил исполин –родня Леонардо да Винчии добрый вещун из былин.Укрывшись от бурь и от толковс наивной и мудрой мольбой,он эти края для потомковобжил и наполнил собой.Гражданские грозы отринув,язычески рыжебород,увидел в девчонке – Маринуи благословил на полет.Художник, пророк и бродяга,незримой земли властелин,у вскинутых скал Карадагасо всеми свой рай разделил…Со всей потаенной Россиипочтить его гордый покоймерещились тени другие,завидуя тризне такой.Но пели усталые кости,вбирая гремучий бальзам,о том, что разъехались гостии не было счастья друзьям.На солнце кусты обгорели,осенние бури лихи…Не меркнут его акварели,у сердца не молкнут стихи.И я в этом царстве вулканьем,с велением сердца в ладу,ему на обветренный каменьугрюмые строки кладу.Пожил богатырь, да поездил,да дум передумал в тиши.Превыше побед и поэзийвеличие чистой души.У туч оборвалась дорога.Вернулся на берег Садко.Как вовремя… Как одиноко…Как ветрено… Как высоко…1975