Чтение онлайн

— За исследование?

— И за него тоже.

— Не стоит. Так было нужно. Тебе.

Синдзи досадливо скривился: тепло упорно и мягко обволакивало его, отбирало нужные слова, успокаивало, и тягостные воспоминания, ожившие во сне, укладывались спать… «Так не пойдет».

— Аянами, это не все. Я забыл, понимаешь, словно решил, что раз ты меня простила, то я не должен помнить…

— Зачем?

Синдзи повернул голову: Рей смотрела на него, ее лицо было так близко, что дыхание холодило вспотевший кончик носа и губы. Он замер, его омывали волны тихого, слегка даже равнодушного ко всему спокойствия, хотелось сидеть так и тянуть время, до самой побудки, до нового дня, хотелось еще много чего, но все было не совсем правильно. «Да, именно не совсем».

— Я хочу помнить. И чувствовать то, что я заслужил.

— Это больно.

— Да, Аянами. Это очень больно…

— Зачем тебе помнить?

Он улыбнулся: девушка всерьез задала этот вопрос, честно полагая, что он ответит, что он сможет найти нужные слова. И ей действительно нужен был ответ. Синдзи невольно прислушался к себе, осознавая еще кое-что: Рей была едва ли не расстроена тем, что он отказывался принять свое странное забвение, свою безответственность. Странный холодок — «вот оно, совсем рядом!» — пробежал у самого сердца, когда она отвела взгляд.

— Да, Икари, это я.

— Но… Зачем? Зачем ты это сделала? И… Как?

Аянами смотрела на воду. Девушка подтянула колени к груди, обхватила их руками и замерла, но перед Синдзи проносились видения его боли, его метаний. Вот он валяется на полу, успокоительный коктейль медленно разливается телом, а сознание рвется наружу, пытаясь дотянуться до каждого в этой проклятой палате… Вот вереница чужих образов, пытливые действия чужого разума, бережно ощупывающего его мысли, его чувства. Боль — зеркало его боли. Отчаяние — зеркало его отчаяния. Ненависть к себе отражает его собственную. Он смотрит в отражение, и вдруг картинка меняется: изможденный парень с ввалившимися воспаленными глазами исчезает: бережная рука оглаживает его черты, скользит по каждой морщинке, разглаживает кожу, массирует впавшие щеки и напоследок мягко ложится на глаза. В зеркале — спокойный солдат, утомленный войной с врагами.

С врагами, не с самим собой.

— Неужели тебе нравятся твои сны? Я не могу тебе помочь там, — грустно сказала Аянами.

Синдзи моргал — перед глазами словно бы таяли нитями дыма наведенные образы.

— Мы одно, Икари. Ты — моя жизнь.

Сладковатая жуть, забитые на дно подсознания страхи, — «не человек!» — непонимание и отказ что-либо понимать — волны противоречивых чувств обрушились на Синдзи, топя разум во мраке. Он потянулся к маленькому светлячку, в отчаянии надеясь на спасение от ужаса. «Я сплю?»

— Аянами… Скажи, ты помнишь о своем мече? — хрипло и тихо спросил он.

«Глупость, абсурд…»

Рей повернулась к нему с едва различимым в темноте недоумением на лице.

— Меч? Причем тут…

— Аянами, у тебя был тати — дорогой, явно древний, ручной ковки…

— Куге-но тати… — эхом отозвалась Рей. — Запонки рисовой соломы на рукояти…

— Да… Откуда он у тебя?

Жуть уходила, а на ее место пришло тусклое разочарование. Рей с какой-то отчаянной надеждой смотрела на него, и Синдзи понимал ее.

«Все же ты — часть меня, хоть ты и человек. Мой образ Рей Аянами… Я знаю все о тебе: и о родителях, которых привалило хлипким домом, и о тетке, продавшей тебя военным, и об ужасах первых тестов, после которых твои глаза навсегда стали красными. Но я ничего не знаю об истории той красивой дорогой игрушки, что ты повсюду возила с собой».

— Я… Я не знаю, — сказала она, и шелест воды едва ли был громче ее голоса. — Это важно?

— Нет.

Синдзи чувствовал, как слабнут объятия ее разума, как исчезает дурманящее тепло.

«Она рядом, значит, я не умру, но и обман мне не нужен. Это фальшивое спокойствие».

Он ждал нападения бешеной, обезумевшей в заточении боли, готовился дать ей отпор — и ошибся. Все, что могло его сломать или хотя бы удивить, уже откипело во снах, отбушевало, полыхнуло — и медленно остыло, подергиваясь серым пеплом безразличия.

— Спасибо… Аянами.

Она подняла на него глаза. Синдзи понял, что может смотреть на нее спокойно, без дрожи и боли: он прошел безумие, прошел ее заботу, одолел невозможное. Это не Рей Аянами — и нельзя больше себя обманывать. Но это человек, который заботится о нем — и это нужно беречь.

Синдзи протянул руки и привлек девушку к себе: сердце под ее курткой билось неровно и очень быстро. «Ее курткой… У нее даже куртка моя», — подумал Синдзи и оборвал себя: достаточно, хватит. Пора ставить точку.

— Рей… Хочешь, я придумаю историю твоего меча?

Она посмотрела на него долгим взглядом, а потом кивнула.

— А можно и мне послушать?

Аска, зевая, подошла к ним и повернула плохо различимое в полумраке лицо:

— Так можно?

Рей зашевелилась, и Синдзи ощутил, что девушка не слишком довольна и ждет его решения.

— Садись, Аска.

Сорью шлепнулась рядом и картинно потянулась с очередным зевком. Он ухмыльнулся: та явно хотела устроиться подальше от них, то есть от Рей, но в последний момент усилием воли сдержала себя и села почти вплотную к Икари. Теперь его окружало тепло — уже не опека, уже не забота — просто настоящее человеческое тепло.

«Мир достигнут хотя бы с собой. Хотя бы временно. Когда же ждать твоего приказа, отец?»

Физические параметры «Окна» установили достаточно быстро: эллипс с большой осью в пять километров и малой — в четыре с половиной, участок холмистой равнины, окруженный стабильным замкнутым потоком воздуха. Ученые едва не передрались в первые же часы исследования местности, споря об объяснениях и толкованиях. Насколько удалось понять Синдзи, по ходу дебатов возникло немало ересей в метеорологии, физике и геологии, и новые ересиархи фанатично ринулись в бой с закостеневшими представлениями. Вот и на утро второго дня он остановился послушать птичий язык одной из таких полемик, честно вытерпел минут пять, после чего воздал хвалу своим скудным познаниям в естественных науках. Икари плюнул в сердцах и бросил нелепое занятие, а вот Сорью, к его удивлению, с интересом бродила в галдящем таборе научников, благо, ее «Истребитель» устроили как раз неподалеку. «Надо будет расспросить ее об образовании», — решил Синдзи.

Щурясь от лучей солнца, которое вставало над высокой стеной мглы, он пошел к своему «Типу». На мягком грунте машину едва удалось жестко зафиксировать при помощи опор: то одна, то другая норовили уплыть вниз, и под них даже пришлось подкладывать специальные бронеплиты. Невдалеке техники проекта мыли свой танк и приветливо замахали ему руками: «Вот ведь, я уже забыл почти, как они выглядят…» — подумал он, и уже у самой ЕВЫ наткнулся на Кацураги, ее ординарца, Акаги и Ставнийчука. Позевывая, Синдзи подошел ближе, с интересом прислушиваясь к своим ощущениям: мысль «Акаги — сука» послушно всплыла в сознании, всплыли и все посылки к такому выводу, но никаких решительных действий предпринимать не хотелось. Он вышел из-под сени деревьев и поднял глаза: высокое небо безмятежно царило над погруженным в ад континентом. «Ад — это иллюзия. Просто нужно подняться выше». Синдзи улыбнулся, вспомнив окончание этой ночи, и ничуть не удивился своему заоблачному оптимизму.

— Не понимаю, но стоит усилить… — сказала Мисато-сан и обернулась, услышав шаги. — Ага, ты-то нам как раз нужен.

Ставнийчук и Акаги тоже посмотрели на Синдзи, и их встревоженные лица быстро вымели из его головы посторонние восторги.

— Синдзи-кун, ты не подходил ночью к машине?

Он посмотрел на Мисато-сан и вспомнил свои глупые надежды на то, что ей станет лучше под нормальным чистым небом. Да, в естественном свете она выглядела намного живее, но болезненная заостренность черт и тяжелый взгляд никуда не делись. «Черт, о чем шла речь?»