Чтение онлайн

Сапожки подпрыгнули, слезли с Ка... Катиных ножек и засим забегали друг за дружкой вокруг энтой горы, сиротинушек похрустов и дверного привидения, слезливо вопя:

– Ой, да на кого же ты нас ас... оставил, дедушка! Как нам теперенько, сиротинушкам, жить без тебя на бе... бе... белом светушке? Эх, всё пропало, плохонько стало! Ну ни фига-а-ам!

Горох спешился с опешившей Кати. Монарх, понимаешь, умело развернул свой полевой раскладной трон и уселся на него, засим подманил к себе указательным пальцем жену, и когды женщина подползла, вырвал – не без труда – из ея натруженных рук любезный баян. Засим баянист расчехлил инструмент и трагическим голоском затянул бодрую, понимаешь, балладу, пробуя на слух одни и те же строчки: «Молодым – всегда доска почета, молодым у нас – достойный путь!» Привидение евродвери истошно заорало: «Не-е-ет, не-е-ет, ни фига-а-ам, ёшкинам кошт!» – и испарилось. Катя же босиком поползла в попелище и шустро-шустро принялась рыться мозолистыми ручинами в вонялой изгари, но отрыла токмо покрытую копотью статую Иванушки из гранита, девять потрескавшихся кирпичишек и несколько металлических блямб. А от изобушки и от дедушки, понимаешь, не осталось сверх сказанного ни лапки, ни пуговки от гульфика – одним словом, совершенно, ну абсолютно ни фигам!

– Ой, да кто ж нами теперь будет командовать: раз-два?! – враз-вдва остановившись, продолжали ужасно стенать сапожищи, и слезищи их пшок-пшик-пшак в страшное попелище. – Кто же теперишки нас, сиротинушек, будет на гауптвахту отправлять, где мы вселды отдыхали от непосильной службы, а? Ну ни фига-а-ам!

Катя прослезилась за компанию и эдак жалостливо-жалостливо запричитала:

– Ах, не огорчайтесь так, сапожочки! Я, я, я буду отправлять вас на гуаптвохту, гуаптвыхту, гуаптвухту! Дабы вы и впредь отдыхали от непосильной службы!

И похрусты, сапоги, евродверное привидение, Катя и даже тараканы под столом, а также Горох – все-все-все громко и сладостно зарыдали под переборы изумительного тульского баяна.

– Ах, бедный дедушка! Ах, бедная изобушка! Ах, бедный Иванушка! Ах, бедная я! Ах! Ах! Ах! – ревела белугой Екатерина, и слезы оной белуги – пшик-пшик-пшик в сизый смердячий попел. – Ах, какие перспективные, понимаешь, были мальчишечки в стрельбе из рогаточек, хочь и необученные! Так-перетак! Вот оно как! Не осталось от вас ни пуговки от гульфика, ни курьей ножки, один толькя закоптелый болван Ивана, да девять никудышных кирпичиков, да пара-тройка никуды ж не годных металлических блямб, да горстка гари, да целое море моих слезинок! Ну ни фига-а-ам!

Тутова попел внезапно зашевелился, закрутился черно-серым столбом и стал постепенно приобретать форму скрюченной мужской фигуры. Из энтого попела, как феникс, неожиданно возник дедушка – целый и невредимый, толичко покрытый с ног до головы омерзительно-аспидным налетом и орущий благим и в особенности не благим матом в тщетных попытках распрямиться:

– Ой, не мо... мо!.. Ой, не гу... гу!.. Ой, не могу распрямиться! Фиг-то там! Угу-у-у! Там-перетам! Больно как там! Ну ни фига-а-ам, ёшкин кот! А вигвамчик-то где, Катенька?

– Ни с того ни с сего сгорел, там-перетам! – выпалила Огняночка. – Ну ни фига-а-ам! Я прям не знам! Оказалась такая гора попела!

– Эх, всё пропало, плохонько стало! Ну ни фига-а-ам! Ах, эвто, Екатерина, твои любимые газеты вызвали на Руси такой страшный-престрашный пожар, там-перетам! Однозначно! А бонбочка где? А скатерть где? А блюдце где? А яблочки наливные где? А зыркальце где?

– Все, все, все сгорели али расплавились, понимаешь!

– Ну ни фига-а-ам! – возопиял дедушка. – Вот энто да-а-ам! Эх, всё, всё, всё пропало, плохонько стало! Ах, ёшкин кот! Вот бачишь, Екатерина, каково мне, бессмертному! Эх, опять я заживо сгорел и возродился, как феникс, феникс, феникс, феникс, феникс, феникс! Энто со мной уже в четырнадцатный раз, Катенька, ежда не ошибаюсь! Ну ни фига-а-ам! Эвто ведь до фига-а-ам! А Иван где? Тожде спалился, гадкий мальчишка, так его перетак?

– Фиг-то там! – истошно заорало внезапно появившееся в воздухе привидение евродвери.

– Нет! Вот он, в виде собственного монумента, сиречь болвана: ручишки к нам простирает, гадкий мальчишка, – целехонек, тильки весь, понимаешь, горелью* перемаран, дурачек!

– Ну ни фига-а-ам! – потрясенно просипели сапоги и привидение.

– Слава богу! – осклабился дед. – Но какой болван: не может не перемараться!

– Фиг-то там! – прохрипели привидение и сапоги.

– А пламёпотушитель где? – взволнованно спросил старикан. – Тожде приказал долго жить вместе с избой, али ока... каменел вместе с Иваном?

– Нет, пламёпотушитель пал смертью храбрых в хоромах царя Гороха! И спас нас от думных боляр!

– Ну ни фига-а-ам! – потрясенно подумали сапоги и проорало привидение.

– Вот именно, ну ни фига-а-ам! – возопиял старикан и с хрустом выпрямился. – Царствие ему небесное! – и щелкнул пальчарами.

И в тот же миг огнетушманчик, по-прежнему продолжая по инерции вращаться, стремительно вознесся с земли, из стольного урочища злосчастного Гороха – Гороховища, с попелища царских хором, в небеса.

– Ну-с, шо будем деять, дедушка, на попелище-то? Плотников приглашать? Хоромину заново отстраивать? Али нанимать каменотесов, ати* вытесали новый, несгораемый вигвамчик из гранита? А расходов-то, расходов! Ну ни фига-а-ам!

– Фиг! Фиг! Фиг-то там!

– Вот именно, фиг-то там! Во всём энтом нужды нет ни фигам! До эвтого казусика я уже тринадесять разиков сгорал, тоись до фигам, и знаю, штё теперенько нужно робить, девонька! Ах, хочу, еже* всё было в хоромушке моей как прежде, так-перетак!

– Ну ни фига-а-ам! Фиг-то та-а-ам!

Тутытька дедичка щелкнул пальчарами, и в то же мгновенье ужасное попелище исчезло, а на его месте возникла хорома со всем своим содержимым, включая огнетушитель, вынужденный срочно воротиться с небес на землю. Словом, хорома была целёхонькая и невредимохонькая, словно и не сгорала, а ока... каменелый Иван превратился в живого и невредимого, токмо осоловевшего и перемаранного горелью. Трие – дедушка, Иванушка и Екатеринушка – ерзали на табуретах вокруг стола, застеленного тихо, но внятно бранящейся скатертью-самобранкой, страшно скучали и вдыхали вонялую изгарь, коей было всё засра... засорено кругом. Из-под стола раздавались громкие звуки: бац, бац! Отдельно, не за столом, а в красном углу избы, не на табурете, а на полевом раскладном троне, сидел Горох, батюшка-царь – теперетька в изгнании, и негромко напевал любимую балладу, аккомпанируя себе на баяне. Только слова в той балладе звучали новые, ультрасовременные и прогрессивные: «Молодым у нас – доска почета, молодым всегда – достойный путь!»

Дедичка в жутком нервозе ужасно ерзал на занозе, как жук на навозе, и спрашивал:

– Ну-с, Катенька, що же с тобой приключилось в сем мире, пока мы с Ивашкой были в миришке ином?

– Ах, дедушка! Я совершила мужественный поступок!

– Какой?

– Самый мужественный в своей жизни!

– Ну ни фига-а-ам! – потрясенно проскрипела возрожденная евродверьцухт.

– То ись?

– Я вышла замуж! Можешь ты что-нибудь торжественное сказать о моем замужестве?

– Могу и скажу: мужественное замужество!

– Спасибо, дедушка!

– Пожалуйста! Надеюсь, ты не забыла сказать при венчании, что ты моя любимая...

– Не забыла, дедушка!

– И что же ты сказала? Что ты моя любимая...

– Дочка? – радостно выпалил Иван.

– Фиг вам! – омерзительно проскрипела евродверзель.

– Нет! – с возмущением отрезала любимая.

Дедочка счастливо засмеялся и засим спросил:

– А что же ты сказала? Что ты моя любимая...

– Внучка? – радостно выпалил Иван.

– Фиг-то там! – мерзко проскрипела евродверзель.