Чтение онлайн

Это про меня, кстати, великая американская мечта. Про девочку из средней такой семьи, которая, несмотря на то, что глава ее со временем стал генералом милиции, а его спутница всю жизнь проработала преподавателем в ведомственной академии, особого ничего не имела. Я ведь помню, как мы жили с родителями отца, помимо них и нас в трехкомнатной квартире еще и сестра отца обитала, и ее дочка. Короче, семь человек на три комнаты, из которых одна — проходная. И уехали мы оттуда, когда мне примерно десять было, когда наконец отцу квартиру дали.

Да и дальше — ни дачи, ни машины, которую купили, когда отцу уже под сорок было. И я была одета не слишком хорошо — у мамы вещи одалживала, которые ей отец из загранкомандировок привозил. Потом уже поняла, что он их покупал на распродажах за копейки. Откуда деньги у советского командированного? Но я была счастлива, выпросив у мамы блузку или водолазку, а когда она мне отдала свою дубленку, не было на свете человека счастливее меня.

До знакомства с тобой я ни в одном дорогом магазине не была. Проходила как-то мимо “Пассажа” — это в восемнадцать было, когда я работала уже и получала сто долларов в месяц, — и подумала, не зайти ли. Но сказала себе, что здесь мне делать нечего: это не для меня. Совершенно спокойно сказала, без горечи, сожалений и роптаний по поводу не слишком счастливой судьбы.

А потом стала всем — никого о том не прося. Миллионерша, продюсер из Голливуда, владелица особняка в престижнейшем районе Лос-Анджелеса, посетительница самых дорогих магазинов. Чего мне это стоило — вопрос другой. Но так ли это важно сейчас? Почему бы и нет, кстати: смерть любимого мужа, мое попадание в реанимацию и угроза добивания, бегство в Штаты с помощью Корейца, операции, включая пластическую, нынешние проблемы. Неплохая плата, а?

Но Дику обо всем этом говорить не стоит — не поймет. Пусть думает, что я юная, богатая девица, которая сама ничего не добивалась и не знает цену труду и деньгам. Так многие про меня думают из моих знакомых здешних, тот же Мартен, наверное, — и не буду я их разочаровывать, пусть так, мне все равно.

— Не нравится текила, Дик? Могу принести виски.

Он кивает, и я удаляюсь к бару. Пиво здесь считается напитком простонародным, на солидных вечеринках его не найдешь, сколько ни ищи: для элиты только дорогое шампанское подходит. В ресторанах берут, как правило, или “драй мартини” — джин с вермутом и оливкой — либо виски хороший. Но это ж мексиканская еда. Ее принято пивом запивать и текилой, так что глупо было бы доставать шампанское, хотя есть у меня пара бутылок “Дом Периньон”. На всякий случай. Гостей мы не принимаем и сами не пьем, но держу. А с виски попроще — мой любимый напиток, — всегда есть солидный запас.

Надо было бы как-то перейти к моим проблемам — но это слишком откровенно, хотя в Америке, может, так и делают, точно не знаю. Так что пока молчу, зная, что он знает, что мне что-то нужно от него, — пусть сам заговорит. Я не тороплюсь, тем более что он, кажется мне, тоже совсем не торопится, рассчитывая на продолжение обеда в постели. А я — на десерт. Все это меня не слишком радует — и уж тем более не возбуждает, хотя секса у меня не было уже больше трех недель, что по моим меркам недопустимо много. У меня по-настоящему долгий перерыв был только после твоей смерти: больше полугода не было ничего, потом уже начала с лесбиянками общаться, вспомнив об их существовании и найдя адреса клубов.

А после выхода из клиники, как началось с Корейцем, так и до его отъезда не прекращалось — даже в Москве, в ходе операции. Кронин меня регулярно склонял к сожительству, и я не слишком возражала. И сейчас хочется, но не с этим гостем — с тех пор, как Юджин уехал, ежедневно занимаюсь мастурбацией, кончая по нескольку раз с помощью собственных пальцев, искусственных членов, вибраторов и прочих игрушек. Оргазм всегда сильный от самоудовлетворения, но не такой, как от Корейца. Скорее бы он приезжал, что ли, и так уже опаздывает, заставляя волноваться и задержкой, и молчанием.

— Я так понял, Олли, что у тебя возникли проблемы?

Слава Богу, догадался спросить. И предполагаю, что он спросил не случайно, а рассчитывая, что после того, как меня выслушает и скажет, что обязательно поможет, я как бы обязана буду пригласить его в постель. Вообще-то, я, конечно, не обязана и вполне могу этого избежать, в надежде, что это вовсе не понадобится. Может, все-таки отстанет от меня ФБР, может, никаких подробностей у Бейли и нет, может, это он для меня важную мину строит.

— Проблемы? — удивляюсь в соответствии с американской традицией, по которой жаловаться нельзя, по которой надо быть оптимистом во всем, всегда, и везде. — Я бы не стала это так называть, но… В Нью-Йорке месяц назад убили нашего с Бобом партнера, Джейкоба Цейтлина. Он финансировал фильм. И теперь ФБР все время задает мне вопросы, а я в свою очередь знаю, что они в каждом русском видят мафиози. У нас с Бобом возникли опасения, что они и меня могут обвинить в принадлежности к мафии — просто так, ничего не доказывая, озвучивая публично свои подозрения, — и скомпрометировать нашу студию и наш фильм и сорвать наши последующие планы, заставив Голливуд отвернуться от нас. Подавать на них в суд можно сколько угодно — все равно ничего не выиграешь. Ну а моральный ущерб будет таков, что никакими деньгами не возместишь. Возможно, это лишь наши беспочвенные опасения…

— Это маккартизм, Олли, это типичный маккартизм. Я не позволю им обвинять тебя только потому, что ты русская. С кем конкретно ты беседовала? Я знаю директора ФБР и могу с ним переговорить на эту тему. А лучше так: запиши на диктофон следующий разговор с агентом. Если он будет тебе угрожать или намекать на то, что ты по причине своей национальности лишена всяческих прав, — ему конец. Я ведь юрист, знаешь? Так вот — представь мне пленку, если на ней будут какие-то доказательства, что данный агент превысил свои полномочия. А еще лучше, если ты последуешь моему совету — я дам его тебе из очень сильной личной симпатии, но пусть он останется между нами. Разговори его — пусть расскажет о том, как ФБР относится к эмигрантам из России, о своем отношении к тебе лично, о том, что тебе грозит, если ФБР захочет поискать ведьм там, где их нет. На следующий день я потребую от ФБР объяснений, и они навсегда от тебя отстанут.

И добавляет с улыбкой:

— Если ты и в самом деле ни в чем таком не замешана…

И я улыбаюсь в ответ:

— Я похожа на мафиози, Дик?

Типичный адвокат — предложить такой вот вариант. Такая типичная мусорская подстава — спровоцировать, записать и предъявить потом. Так они и работают, эти адвокаты. Мартен мне рассказывал, что в каждой больнице дежурит несколько адвокатов из разных контор — и кидаются к прибывающим жертвам автомобильных аварий и несчастных случаев, и отталкивают друг друга в борьбе за клиента, которому предлагают защищать его права и отсудить в его пользу у искалечившей его компании или у другого водителя круглую сумму. Сколько получит с этой суммы пострадавший — процентов пятьдесят, наверное, вряд ли больше. Как шакалы, короче, или стервятники. Так что неудивительно, что адвокат в Америке самая важная, самая доходная и в то же время самая презираемая профессия.

Ладно, совет и вправду хорош. Немного жаль беднягу Бейли: сомнений в том, что могу вытянуть его на откровенную беседу, у меня нет. Но, с другой стороны, он бы явно меня не пожалел, да и пленку не придется использовать, что меня только радует.

— Спасибо, Дик Я так признательна…

— Всегда рад, Олли, всегда рад. Вам я готов помочь решить любую проблему — только находите ее, а остальное мое дело…

Ловлю себя на мысли, что в сексуальной своей комнате надо будет включить камеры — пусть запишут происходящее. Тем более что зрелище будет поинтереснее, чем то, что продемонстрировал мне Бейли со стриптизершей…