Чтение онлайн

— Можешь быть здесь сколько хочешь. Тебя никто не торопит, — сказал он и вышел, прикрыв за собой дверь.

Кабинет был отделан роскошно. Темно-красные обои до середины стены. Фигурная лепнина под потолком, сделанная «под старину». Как будто в банке стремились к тому, чтобы ценные вещи клиентов чувствовали себя как дома в своем новом пристанище, так далеко от настоящего дома.

Я открыла коробку не сразу. Мне нравилось просто сидеть в одиночестве в этой маленькой комнате под землей. Я закрыла глаза и представила себя узницей. Мятежницей, брошенной в темницу по приказу злого короля. Интересно, а стены здесь звуконепроницаемые или нет? Если я запою «Реквием», меня будет слышно снаружи?

Когда я достала портрет из коробки и положила его на стол, первое, что бросилось мне в глаза, — эти черные пуговицы у меня на футболке. Пять черных кружочков, похожих на оброненные кем-то лакричные конфеты.

Потом я попыталась увидеть волка. Это оказалось не так-то просто — на настоящем портрете. Пришлось поставить картину, подперев ее коробкой, и отойти в самый дальний конец маленькой комнатки, чтобы хоть как-то его разглядеть. Да и то пришлось прищуриться. На настоящем портрете задний план весь заполнен деталями. Окно. Развевающаяся на ветру занавеска. Какие-то вещи на подоконнике, картины на стене у нас за спиной. Все негативное пространство изрезано на кусочки, оно распадается на отдельные фрагменты, и почти невозможно удержать взглядом волка. В какой-то момент мне показалось, что я его вижу. Но в тот же миг он ускользнул.

Мое лицо на портрете практически не отличалось от меня настоящей, хотя уже было заметно, что на картине я все-таки чуть-чуть моложе, чем в жизни. Уже сейчас было понятно, что портрет сделался для меня чем-то вроде волшебного зеркала, и оно всегда будет показывать, какой я была раньше. Мое восприятие портрета стало немного другим еще вот по какой причине: теперь мне очень хотелось узнать, какую именно тайну Финн вписал мне в голову. Жалко, что я сразу не спросила.

Я повнимательнее пригляделась к Грете. Поначалу мне показалось, что она совершенно не изменилась, но потом я заметила одну вещь. У нее на руке, на тыльной стороне ладони, был нарисован череп. Черный контур размером примерно с крышку от пластиковой бутылки. Очень тонкий, как будто его начертили самой тоненькой кисточкой, какая вообще может быть. Я видела такие кисти у Финна: каждая состояла из одного волоска, прикрепленного к ручке. Я смотрела на этот череп и не понимала, как могло получиться, что я не заметила его раньше. И как его не заметила мама. Это просто невероятно! Но еще более невероятным было бы предположение, что череп пририсовали уже потом. Да и кто бы стал это делать?

Я наклонилась так близко к картине, что едва не коснулась носом холста. Мне казалось, что, если смотреть с очень близкого расстояния, мне откроется тайна этого волшебства: как на руке у сестры вдруг появился какой-то загадочный череп. Но нет. Тайна так и осталась тайной.

Я убрала портрет обратно в коробку и вышла из кабинета. В коридоре меня ждал мистер Циммер.

— Все в порядке? — спросил он.

— Я бы хотела узнать… Мне интересно, а кто-нибудь еще приходил посмотреть на портрет?

— Я не имею права ничего говорить. Политика конфиденциальности и все такое… — Он постучал пальцами по металлической дверце сейфа. — Но, насколько я знаю, ключи от ячейки есть только у двух человек: у тебя и у твоей сестры. Таково было распоряжение вашей мамы.

Я тоже так думала. Но, с другой стороны, это могла быть и Грета. Она могла прийти сюда раньше меня и нарисовать этот череп у себя на руке.

Похоже, весна началась уже по-настоящему: снег таял вовсю. Была суббота, и Грета вытащила из гаража шезлонг. Папа сказал, что еще рановато, но Грета упрямо надула губы и заявила, что по литературе им задали прочитать книжку, а поскольку погода хорошая, то читать лучше на улице. И папа не стал возражать. Так что Грета устроилась в шезлонге на заднем дворе, в толстовке и шортах, с раскрытым томиком «Одиссеи», лежащим страницами вниз у нее на груди.

Мама с утра пораньше уехала за покупками и на обратном пути забрала почту из ящика.

— Тебе письмо, Джун.

— Мне?

Она протянула мне большой плотный конверт.

— Юные сыроделы Америки?

Тоби. Я знала, что это Тоби. Я постаралась не запаниковать.

— А, да… Это для наших занятий… по домоводству.

— На, держи. — Мама улыбнулась. — Кстати, я бы не отказалась от большой головы зрелого камамбера. Если ты его сделаешь.

— Да, хорошо… Камамбер. — Я швырнула конверт на стол, как будто это и вправду были всего лишь учебные материалы, причем не особенно мне интересные, но при первой же возможности схватила письмо и поднялась к себе наверх.

Тоби прислал нашу «старинную» фотографию из парка аттракционов. Я невольно улыбнулась: это был наш с ним секрет, и мама держала письмо в руках и даже не догадывалась, что это такое.

Фотография была сделана с эффектом сепии, и если бы я верила в сказки, я бы сказала, что Тоби на снимке похож на ангела. Он стоял, заложив руки за спину и слегка наклонив голову, но смотрел вверх, как будто услышал над головой колокольный звон и поднял взгляд. Он стоял слева, а я сидела на стуле в центре композиции. Я не улыбалась, что добавляло снимку аутентичности, потому что раньше на фотографиях никто никогда не улыбался. Я держала руки сложенными на коленях и смотрела прямо в объектив. Мы оба надели пышные гофрированные елизаветинские воротники, и поэтому казалось, что наши головы лежат на больших белых тарелках. Фотография получилась отлично, но было в ней что-то странное. Что-то очень неправильное.

Пару минут я очень внимательно изучала снимок и наконец поняла, что не так: это был фотоснимок, а в елизаветинскую эпоху никакой фотографии не было и в помине, и хотя мы с Тоби очень даже неплохо смотрелись в этих костюмах, сама затея со снимком казалась глупой и бестолковой. Если бы я была с Финном, он бы сразу сообразил, что надо выбрать костюмы из тех времен, когда фотографию уже изобрели. Он бы мигом уговорил меня предстать в образе Энни Оукли [2] или кого-то еще в том же духе.

Перевернув карточку, я увидела, что Тоби приклеил с обратной стороны коротенькую записку: «Можешь отрезать меня, если хочешь». Сначала я даже не поняла, что он имеет в виду, но потом до меня дошло: Тоби писал, что можно разрезать фотографию пополам. Если мне захочется, можно отрезать и выкинуть его половину.

На следующий день, в воскресенье, мы сидели с родителями на кухне и читали юмористическую страничку. Это было самое обычное утро, пока к нам не спустилась Грета. Она пришла прямо в пижаме и первым делом потянулась к кофейнику.

— Вот она, наша будущая звезда, — сказал папа.

Родители смотрели на Грету с таким восторгом, с каким фанаты глядят на своих кумиров.

Я посмотрела на них, как на чокнутых. Потом посмотрела на Грету, пытаясь понять, что происходит. Но Грета сидела с совершенно каменным лицом.

— А что случилось? — спросила я.

— Похоже, она и тебе ничего не сказала.

Я покачала головой.

— Скажи ей, Грета, — попросил папа. — Поделись новостью с сестрой.

— Да рассказывать нечего, — пробормотала Грета. — Я даже еще не знаю, приму я это предложение или нет.

— Конечно, примешь, — сказала мама. — Если возможность сама идет в руки…

— Да, мама. Мы все это знаем.

Я по-прежнему ничего не понимала.

— Так что случилось? Кто-нибудь мне все-таки скажет?

— Вчера вечером позвонил мистер Небович и сказал…

— И сказал, — перебила отца мама, — что у него есть приятель, занятый на бродвейской постановке «Энни». И этот приятель интересовался у мистера Небовича, нет ли у него кого-нибудь в студии, кто мог бы временно заменить их актрису. Им нужна девушка на роль Пеппер — на это лето. И мистер Небович сказал, что у него есть единственная кандидатура, кого он мог бы рекомендовать. И это — твоя сестра. Потрясающе, правда?