Чтение онлайн

Я медленно, даже с опаской открыла папку, мысленно готовясь к тому, что увижу внутри. Оказалось, что это рисунки. Карандашные наброски, сделанные рукой Финна. Я посмотрела на Тоби. Он улыбнулся и подбородком указал на папку:

— Смотри.

На первой странице были маленькие рисунки с изображением колен. Не целых ног, а только колен, согнутых под разными углами. Каждый отдельный рисунок состоял всего из нескольких линий, но все равно это было прекрасно. Гораздо лучше, чем нарисовала бы я, даже если бы очень старалась. На следующей странице были локти, прямые и согнутые. Дальше шли губы. Мои губы. Я поняла это практически сразу. Вернулась к локтям и коленям и присмотрелась получше. Да, это были мои колени и локти. Вернее, какие-то — мои, а какие-то — Греты. Я принялась смотреть дальше. Вот подол юбки Греты. Вот тонкий краешек моего уха, проглядывающий под волосами. Темный глаз Греты с изогнутой над ним бровью. Там были все мы, в этой папке. На каждом листе — какая-то маленькая деталь, крошечная часть портрета. Мы с Гретой, разрезанные на кусочки и собранные под черной обложкой.

Я продолжала рассматривать рисунки. Дошла до листа со схематичным наброском всего портрета, на котором пространство между моей рукой и рукой Греты было закрашено черным. Негативное пространство. Так называл его Финн. Он пытался добиться, чтобы я поняла, что такое негативное пространство. И я понимала. Я понимала, что говорил Финн, но мне было трудно самой различать это пространство. Мне было нужно, чтобы кто-то подсказывал, как смотреть и куда — чтобы увидеть те вещи, которые есть, но их как бы и нет. На этом рисунке Финн зачернил негативное пространство, и я сразу увидела, что оно сделано в форме собачьей головы. Или нет, не собачьей. Конечно, нет! Это была голова волка. Запрокинутая голова волка с открытой пастью. Как будто он выл на луну. Это не слишком бросалось в глаза. Негативное пространство — оно такое… чем-то напоминает созвездия. Сразу его не увидишь. Нужно приглядываться и включать воображение. Или чтобы кто-то тебе показал, буквально ткнул пальцем, куда смотреть. Что Финн и сделал на этом рисунке. Причем сделал мастерски. Складки на рукаве Греты, разворот моего плеча… Буквально несколько линий. Но все так искусно. Все именно так, как должно быть. Этот кусок негативного пространства казался таким настоящим, таким пронзительным, что на него было больно смотреть. В этом черном пятне был весь Финн. Я провела пальцем по грубым карандашным линиям. Мне так хотелось, чтобы Финн был рядом. Хотелось, чтобы он узнал: я все увидела и поняла. Я увидела этого тайного зверя, которого он разместил между Гретой и мной.

Я посмотрела на Тоби. Он поставил кассету с Джонни Кэшем и теперь подпевал «Джексону» за обе партии дуэта. Я хотела показать ему волка, но потом передумала. Финн, наверное, ему показывал. И ничего нового я для него не открою.

За весь остаток пути мы перемолвились разве что парой слов. Промчались мимо съездов к Уайт-Плейнс и Харрисону. Я проезжала тут сотни раз, но в тот день все казалось чужим, незнакомым и странным. А ведь день начинался обыкновенно: я была в школе и собиралась после уроков поехать домой на автобусе. Но вместо этого оказалась на стоянке у парка аттракционов в компании человека, одетого в твидовый пиджак и жующего клубничную жвачку.

Машин на стоянке было совсем мало, и мы встали у самого входа. Тоби расправил пиджак, немного смявшийся за то время, пока его обладатель сидел за рулем. В тот день Тоби выглядел почти так же, как и в нашу предыдущую встречу. Разве что только глаза стали немного другими. Как будто чуть больше.

Тоби купил два билета, себе и мне. И хорошо, что купил — у меня с собой не было денег. Рядом с кассой располагался большой шумный фонтан.

Тоби посмотрел на него, потом повернулся ко мне.

— Сейчас я покажу тебе то, что хотел показать. Это в дальнем конце парка. Обещай, что тебе понравится.

— Я не могу этого пообещать.

Он улыбнулся.

— Конечно, не можешь. Хороший ответ.

Мы пошли по центральной аллее, носившей название Никербокер-авеню. Мимо всех аттракционов, на которых мы раньше катались с Гретой. Карусель, «русские горки», «Вверх-вниз», «Пляшущий паук». Грета всегда выбирала самые быстрые, самые страшные аттракционы. И мне приходилось кататься с ней, хотя меня постоянно тошнило.

Народу в парке было совсем мало, но там все равно пахло попкорном и сладкой сахарной ватой. Как будто кто-то готовил их в неимоверных количествах исключительно ради запаха. Чтобы посетителям сразу стало понятно, что здесь положено развлекаться и вовсю радоваться жизни. Мы прошли мимо ряда скибольных столов и длинного тира с жутковатого вида мишенями, изображавшими ковбоев, которые высовывались из бочек и прятались обратно. Тоби указал на узкую дорожку, уводящую вправо.

— Нам туда, — сказал он. — Финн говорил, что ты любишь историю, стародавние времена и все в таком роде…

Мне опять стало обидно: Тоби знал обо мне столько всего, а я о нем — ничего. Почти ничего. Это неправильно. Несправедливо. Каждый раз, когда я задумывалась о том, как Тоби и Финн говорят обо мне у меня за спиной, меня буквально трясло от злости.

Тоби остановился перед маленьким павильоном с вывеской «Образы прошлого». Перед входом в павильон по обеим сторонам дорожки стояли выставочные щиты с фотографиями цвета сепии: люди в старинной одежде. Семейные снимки, снимки детей. Иногда попадались и одиночные снимки мужчин или женщин. Наряды у них были самые разные. Ковбои с Дикого Запада. Мужчина в форме гражданской войны, сердито хмурясь, сидит на стуле с ружьем в руках и флагом Конфедерации, разложенным на коленях. Женщина с дочкой в чопорных викторианских платьях. Некоторые снимки были по-настоящему хороши. Как будто и вправду из прошлого. Но в основном сразу было понятно, что это лишь современные имитации. И дело даже не в современных прическах моделей, а скорее — во взглядах и выражениях лиц. В деланых глупых улыбках.

— Ну, что? Хочешь сфотографироваться? — спросил Тоби немного нервно. Как будто ему вдруг подумалось, что это была не самая удачная мысль — привести меня сюда.

Я знала про такие фотосалоны, видела их много раз. Но никому из моей семьи никогда и в голову не приходило, что можно зайти туда сфотографироваться. Им это было неинтересно.

— Я плохо получаюсь на фотографиях, — сказала я.

— Ты хорошо получаешься. Я видел портрет.

— Это совсем другое.

Конечно, другое. Когда твой портрет пишет художник, он сам решает, как ты будешь выглядеть. Как он сам тебя видит или хочет видеть. А камера просто тупо снимает как есть.

— Это не будет другим, — сказал Тоби. Он зашел за выставочный щит, так что я не могла его видеть. — Если хочешь, можем сфотографироваться вместе.

Я покачала головой. Но потом все же задумалась. Безусловно, я буду меньше смущаться, если мы сфотографируемся вдвоем. А то что я, как дура, пойду наряжаться одна? Пусть уж нас будет двое — двое ненормальных. Я не знала, сколько сейчас времени. Может быть, дома уже беспокоятся, что меня нет. Но вдруг поняла, что мне действительно хочется сфотографироваться.

— Ну, хорошо. Можно. Если хотите.

— Прошу прощения?

— Давайте сфотографируемся. Вдвоем.

Голова Тоби возникла над верхним краем щита.

— Отлично! — сказал он, сияя улыбкой.

Женщине, сидевшей за стойкой у кассы, было где-то лет сорок пять — сорок семь. Тени у нее на веках отливали тремя оттенками синего. Она читала журнал «People» с фотографией Пола Хогана в роли «Крокодила» Данди на обложке. Когда Тоби к ней обратился, она отложила журнал, перегнув его, чтобы потом не искать страницу, на которой остановилась.

— Пожалуйста, нам на двоих, — сказал Тоби.

— На двоих?

— Да, мы вдвоем. И мы хотим у вас сфотографироваться.

Тоби улыбнулся кассирше точно так же, как только что улыбался мне. Своей детской улыбкой, как я ее про себя называла. Кассирша посмотрела на Тоби, потом — на меня. Снова перевела взгляд на Тоби. Она так внимательно его изучала, словно пыталась его разгадать. Через пару секунд она, похоже, пришла к некоему заключению. Открыла ящик стола и достала листок с прейскурантом.