Чтение онлайн

Сквозь оглушительный стук сердца пробился звон стали о сталь, громкие голоса. Боже, неужели она опоздала, и солдаты Гайцберга уже здесь? Нет, о нет!

Тяжело дыша, она коснулась рукой корявого ствола.

– Господи, - сказала она вслух и поразилась тому, как глухо и надтреснуто звучит ее голос. – Господи, сделай так, чтобы я успела. Прошу Тебя. Пусть они еще не придут сюда, пусть Патрик будет жив. Господи, пожалуйста. Выполни мою просьбу, и больше я никогда-никогда ни о чем молить Тебя не буду. Пусть он будет жив. Мне ничего не нужно больше.

Вета пробежала, задыхаясь, еще немного и остановилась. Очень осторожно выглянула из-за дерева. И сдавленно охнула.

Поляна перед хижиной была залита неверным светом факелов, в свете этом метались тени множества людей, и отражавшийся блеск обнаженных клинков и ружейных стволов слепил глаза. На крыльце громко охали и суетились – там перевязывали раненых. Вета метнулась взглядом по поляне. Где же он, где же?

Сердце ее задергалось где-то в горле и замерло. Неподвижная фигура, распростертая на земле, приковала ее взгляд. Очень белой казалась рубашка лежащего ничком человека, и смутно светились во тьме его волосы…

– Упрямый, чертяка, - громко сказал кто-то. – До последнего защищался. Предложили – сдавайся, так ни в какую!

– Знал бы, кого берем, - сто раз подумал бы, - пробурчал другой голос прямо рядом с деревом. – Это ж, говорят, лучший фехтовальщик был во всей стране…

Один из солдат склонился над лежащим.

– Не дышит.

– Я же приказал – живым!
– раздался надменный, холодный голос, и Вета сжалась от ужаса – она узнала его.

Две высокие фигуры спустились по скрипучим ступенькам. Солдаты выпрямились и замерли.

– Но, ваша милость, - оправдывался усатый капрал, - никак не можно было живым взять. Защищался, как сумасшедший, троих наших поранил. Вон, Дюнуа едва жив…

– Ладно, - брезгливо сказал герцог Гайцберг. – В каком-то смысле так даже лучше. По крайней мере, меньше хлопот.

Солдаты переминались с ноги на ногу, и, наконец, капрал угрюмо спросил:

– А что дальше-то с ним делать, милорд?

Маленький человек в сером плаще возник из темноты и низко поклонился.

– Второй не появлялся? – бросил ему герцог. – С ним должен быть еще один, темноволосый. Ищите его и запомните – он нужен мне живым!

«Ищите, ищите», - подумала Вета. К горлу подкатил смех вперемешку со слезами. Она стояла в десятке шагов, и ее не видели.

– Эй, капрал, - продолжал герцог, - переверните-ка его. Фу… не могли поаккуратнее.

– Вроде он, милорд, - сказал Диколи. – Даже не слишком изменился за год.

– На лицо вроде он, - согласился герцог, - но это еще ничего не значит. Похож может быть кто угодно и на кого угодно… ну-ка, спину покажите.

Осторожно, едва касаясь, капрал поднял залитую кровью рубашку на спине лежащего.

– Да уж, - хмыкнул Диколи, - спина каторжника, а не принца. Хорошо его там отделали… Видно, не из покорных был мальчик.

– Вас не касается, - сухо оборвал его герцог.
– Родинку ищите.

– Вот она… Едва видно из-за шрамов. Все, как и полагается – родинка в виде креста. Нет никаких сомнений, милорд, это он.

– Вообще-то родинку тоже можно подделать, - задумчиво проговорил герцог. – Однако будем считать, что это именно Патрик. – Он выпрямился, оглядел неподвижное тело. – Что ж, принц. Будем считать, что это все-таки ты. Я бы сказал, ты был достойным противником. Пусть земля тебе будет пухом. Я уважаю храбрость. Похороните его здесь, - приказал он капралу. – И помните – будете болтать…

– Знаю, милорд, - угрюмо ответил тот.

Изо всех сил Вета всматривалась – не шевельнется ли принц, не поднимет ли голову. Он жив, кричала она молча, жив, он не мог погибнуть! Ведь всего только три дня назад он смеялся и говорил с ней, это же не может так быть, чтобы он погиб, это несправедливо и неправильно!

Вскоре поляна опустела. Остались лишь двое, деловито рывшие могилу и негромко переговаривавшиеся между собой. Уехали герцог и Диколи, громко стонавших раненых увезли, смолкшие было цикады вновь возобновили свой разговор. Стучали заступы, поблескивая в лунном свете.

– Жалко парня, - угрюмо сказал один из солдат. – Мальчишка совсем.

– Жалко! – хмыкнул второй. – Да ты хоть знаешь, кто это?

– Знаю… Бывший принц.

– Так чего тебе жалко-то? Такой же, поди, как и эти.

– Такой-то такой, да, может, и не такой. У нас болтают, будто не за то его на каторгу упекли, что короля убить хотел, а оттого, что за простой народ он заступался, а это господам не по нраву. Если правда это, то нам и надеяться больше не на кого.

– Знай копай давай, да не болтай, - оборвали его. – Это не нашего с собой ума дело.

– Ну что, беремся? Раз-два, взяли…

– И не тяжелый совсем, - голоса зазвучали глуше, из ямы. – Погоди… а он точно мертвый?

Сердце Веты снова замерло.

– Куда точнее-то, сколько в нем железа сидело. Ну, не веришь, так погляди сам, вон жилку тронь на шее…

– Давай хоть лицо ему прикроем. И так словно разбойника хороним, без отпевания.

Вета прижалась лбом к шершавому стволу дерева. Душа ее стонала от ужаса и горя.

А потом все поплыло перед глазами, сразу стало темно и очень тихо… и это было хорошо, потому что в темноте и тишине этой не было такого всепоглощающего отчаяния.

Наверное, она все же потеряла сознание, скорчившись возле дерева. Потому что не услышала, как доносились из ямы голоса:

– Эй, посмотри… да у него жилка бьется! Гляди, точно - слабо, но бьется.

– Ах ты, чтоб тебя через три горы напоперек…

– Проглядели господа… Что ж нам с ним теперь делать?

– Что делать… закопаем, как велено, вот и все. И ничего не видели, не слышали…

– Грех-то какой на душу брать! Господь с тобой! Зароем пустую яму.

– А его потом куда? Возиться с ним еще…

– Не по-человечески это.

Когда Вета очнулась, на поляне уже никого не было. Она осторожно вышла из-за дерева и подошла к могиле. Опустилась на колени и прижала к лицу холодные комья земли. То, что осталось от принца Патрика, стало маленьким холмиком, и никто не узнает, что это за холмик. Никто, кроме этих солдат и ее самой, Иветты Радич.

Все, что у нее было в жизни, осталось здесь, под этим холмиком. Ее любовь, ее надежда, ее жизнь. Слез не было, но из горла рвался сухой, задавленный вой, и она завыла, подняв лицо к равнодушному небу. Она останется здесь. Если бы умереть на этой могиле… о, если бы умереть на этой могиле. Некому больше смеяться, болтать с ней у костра, любить ее на расстеленном плаще, обещать ей, что скоро все изменится… Некому. Какое страшное слово. Она опоздала.