Чтение онлайн

А И-Жэнь постояв недолго на месте, вздохнул и шагнул к торговцу, из-за которого все и началось (хотя, виновен он был только в том, что послужил поводом). Присел над ним, высматривая поврежедния.

— Живой, брат?

— Живой, господин… — умирающим голосом простонал тот.

В ответ у-сэн опять вздохнул.

— Не сильно тебя били. Ухо только чуток поранено. Из него всегда крови много натекает, дело обычное. Так что не умрешь…

Торговец-крестьянин завозился, поднимаясь на четвереньки.

— И спасибо, что вором не дал назвать… Ты…

Но Ли перебил подняв лицо мокрое от соплей и слез.

— Не убивайте его, господин у-сэн. Умоляю…

— А на кой мне его убивать? Ты лучше скажи, как мне отсюда убраться поскорее, чтоб не встречаться с этим… героем?

— Э… эк, — Ли хватило только на междометия. Зато он успел тронуть своей огромной лапищей засохшую уже корку крови на щеке и на ухе (алое еще пробивалось редкими густыми каплями) и сделать большие страдающие глаза еще больше.

— Вставай-вставай, — усмехнулся бродяга-монах, — ушли уже все, одни мы остались. Только боюсь ненадолго. Тебе домой надо, а мне подалее… И про бочонки забудь…

— Ох, — Ли встал, наконец. Выпрямился. Всхлипнул. Утерся грязным рукавом.

— Ну так что, братец, скажешь? Есть тропка попрямее, чтоб отсюда убраться?

Ли мотнул головой.

— Это только обратно. А вниз это только до нашего дома, а потом или дальше по тракту, или к усадьбе дафу Бяня. Только вам, господин, туда лучше не ходить.

И-Жэнь прищурился:

— Это почему?

— Господин Цзянь-фэн в том доме известен, как Бянь Сун. Он дафу Бяню сыном приходится…

— О, как, — совсем не удивившись, произнес монах. И уточнил: — В уезде, конечно, про это ни слуху, ни духу?

— Да что вы? Как можно? — вздохнул Ли. — Господин Бянь очень уважаемый человек. Он очень многим помогает. И с разбойниками борется беспощадно… Он ведь волостной староста сяншушоу…

«Ага».

— У него и бумага, небось, есть из уезда, что он отвечает за подготовку людей для армии? И бинфу — учитель воинский в свите?

— Верно, господин…

— Да какой я господин. Эх… — И-Жэнь выяснил почти все. Осталось последнее. — Ладно, идем к тебе, а по дороге ты мне расскажи подробно про этого самого Бянь Суна или Цзянь-фэна. Пошли-пошли, может, еще выкрутимся…

Добрались уже далеко после полудня, но еще до того, как спала жара. Сначала путники вышли к невеликим полоскам земли засеянной просом. Потом показался и дом — низкое, собранное из мелких каменных обломков, строение с двускатной крышей, крытой дранкой. Рядом, под углом притулился совсем ветхий сарай — словно повисший на плече более трезвого приятеля пьяница. Справа — печь под крышей. Все это ограждала невысокая, в пояс, стена из камня и одичавшего колючего кустарника, пробитая воротами из потемневшего некрашеного дерева. К ограде изнутри и к стене сарая был свален какой-то лом, хранимый любым крестьянином, инструменты… Печь открытой кухни дымила, рядом копошились две женские фигуры. Хозяина и его спутника они заметили достаточно поздно, одна метнулась в дом, вторая, поправляя халат и фартук, пошла навстречу.

Жена Ли оказалась невысокой круглолицей женщиной лет сорока. Испуганно косясь на избитого мужа, она все же успела коротко поприветствовать И-Жэня, и сразу бросилась хлопотать вокруг супруга. Тот лишь отмахнулся, когда из дома высыпала стайка девушек и девочек. Две из них вступили в очаровательный возраст юности, каковой не могли испортить ни худоба, ни плотный крестьянский загар, ни грязь на руках и босых ногах. Третья дочка лет девяти только выглянула из дома и скрылась опять — до путников донесся басовитый рев младенца. Голова и тонкая шея четвертой девочки не старше пяти лет торчали из большого ворота громоздкого доспеха — плотного халата одной из старших сестер. Малышка пялилась на гостя и отца большущими глазами, испуганными и любопытными одновременно.

— Все дочки? — пораженно спросил монах.

— Ох, да… — ответил Ли и опять отпихнул жену: — Да погоди же ты, не болит почти уже, а кровь… кровь отстирать недолго. Дай сказать…

Женщина, чуть сдерживая себя, отступила и над многолюдным двором повисло молчание.

— Нынче… к нам… — слова давались Ли с трудом. — Пожалует господин… Цзянь-фэн… или Бянь Сун… нет, наверное, Цзянь-фэн… со своими друзьями… Вот…

Отец семейства беспомощно развел руки, закончил, мол…

— Зачем это? — спросила госпожа Ли после долгой паузы, за время которой И-Жэнь успел подмигнуть младшей из присутствующих девочек, а из дома показала острый ведьмин нос седая сгорбленная старушенция.

— Да… вот… — Ли Шестой виновато указал на спутника, а потом еще и кивнул на его оружие. — Биться будут…

Сбивчивый, но красочный рассказ Ли взволновал маленькую общину. И в обычное время расторопные, женщины под управлением вылезшей из дома старухи (сущей горной ведьмы) в этот раз метались ловкими вихрями: умыть гостя, накормить гостя, напоить…, впрочем, от последнего Иттэй отказался, памятуя прошедший бой. Только одно озадачило толстого монаха — когда Ли заговорил о его победе над Цзянь-фэнем, старшая дочь выронила деревянное ведро с водой… что и понятно. Но почему стало плохо второй дочери?! Однако, сильно задумываться об этом, вслед за почтенным Ли, он не стал — жизнь ответит на все вопросы.

Старуха, кстати, оказалась почтенной матушкой хозяина. Деловито и строго озаботив каждого — сын тоже слушался ее беспрекословно — она подошла к монаху, крепко держа ту самую трехлетнюю малышку за руку. За ее спиной третья дочка держала на руках младенца. Белесые зрачки цепко осмотрели пришельца.

— Мяса много ест…

Хэшан промолчал, но глаза округлил.

Это оказались ее единственные слова, сказав которые, она немедленно уволокла детей в дом. Где их и оставила, чтобы опять командовать семьей.

… К вечеру суета домашних переместилась подальше от гостя. Монах, оказав небольшую помощь в хозяйстве (не занять лишние мужские руки для земледельцев было сродни безумию), наконец, приведя себя и оружие в порядок, свободно развалился на траве около стены сарая…

Женщины под навесом занимались готовкой. Молча, стараясь не шуметь. Только иногда в шорох листвы недалеких деревьев вплетался тихий звяк посуды или шелест ткани. Завела свою весеннюю трель какая-то пичуга… Закуковала кукушка, тревожно от нее — не то вести из запредельного мира несет, не то послание любимого — И-ЖЭнь вспомнил парня. Хороший человек… Вот спеси чуток убрать, да почтения к старшим добавить… Будет уважаемый человек… Хорошо…

Не заметил, как задремал… окунулся в сон… просторный и свежий, как весенний воздух. Глубокое, подсвеченное закатом небо рухнуло на него… окатило невыразимой ясностью чувств… Потом пришел шепот, странный, не живой…

Монах проснулся сразу, рывком сел.

Вечер угасал уходящим за горы солнцем, треском цикад… В сгустившемся сумраке случайным всплеском вечного спокойствия мира послышались далекие голоса и треск факелов. Оранжевые огоньки заметались по дороге на склоне… почему-то навевая тревогу… Словно тусклая усталость неизбежности бросила тень своих крыльев на вечернюю долину.