Чтение онлайн

— Да вот была у меня дудочка и потерялась. — Ойсин сделал вид, что не заметил, как длинный рукав шелкового платья скользнул по его бедру.

— А хочешь, я тебе свою подарю? На ней песни играть можешь такие, которых люди не слышали ранее. Ападев же забудь, туата не способна полюбить человека. Сегодня целует одного, а завтра другого. — Сида грациозно опустилась рядом.

— По себе судишь, ясноокая? — усмехнулся фений. — Не нужны мне твои дары. Думаешь, я не знаю какая ты, дочь короля Нуада?

— И что же ты обо мне знаешь, человек? — предупреждающе понизила голос Блодвейт, но Ойсин не стал смягчать слова.

— Ты своей прихотью сводишь людей с ума. Играешь ими, ломаешь и выбрасываешь. Твое сердце не способно любить. Я вообще сомневаюсь, что оно у тебя есть. Ты калека, Блодвейт. Как воин не способен вырастить, потерянную в бою руку, так ты не можешь научиться любить. Мне жаль тебя.

Ойсин поднялся и ушел, прекрасно зная, что ранил красавицу Блодвейт, и рана ее кровоточит слезами.

IV

Весна в те годы вышла холодной, дождливой. Не танцевала более Блодвейт под Холмом, не пела дивные песни. Все чаще видели ее у окраин леса. Стояла сида в тени молодой зелени, смотрела на сизые человеческие деревушки, на детвору, резвящуюся неподалеку, на девиц, стирающих белье в ледяной воде. Странной, далекой, непонятной казалась ей эта жизнь. Люди, лишенные вечности походили на муравьев, что копошатся в своих бессмысленных хлопотах. Грубы и некрасивы, мелочны. От них пахнет землей и животными. Их молодость быстротечна, а старость долга и уродлива.

— Что в ней такого, чего нет во мне? — Блодвейт вновь подсела к скальду, но шелк ее платья больше не льнул к его бедру.

— В Ападев? — Ойсин сделал вид, что не понял сиду. — Она легка, смешлива и любит мои песни.

— Ооо, избавь меня от своей глупости! — Блодвейт закатила глаза. — Я не о деве лесного ручья спрашиваю, а о человеческой дочери. Как ее звать?

— Не скажу. — Ойсин прекратил играть и развернулся к сиде. — Достаточно того, что тебе мое имя известно. Но на первый твой вопрос отвечу. В тебе ничего нет от моей невесты. Она чиста и непорочна, благородна, нежна и стыдлива. Когда ей исполнилось тринадцать, я принес ее отцу стадо лучших овец на нашем острове. Он дал добро на помолвку. Перед путешествием я подарил ей браслет из витого золота, а она поклялась ждать меня, покуда я не вернусь живым или ветер не принесет весть о моей гибели.

— И ты веришь ей? Веришь в то, что она потратит свою молодость на ожидание, пока ты пляшешь здесь?! — Сида расхохоталась. — Глупый скальд! Ты вернешься, а твоя невеста сделается старухой или нарожает детей от другого, ведь каждые сутки под Холмом Аргатлам это год там, наверху. Забудь своего мотылька и останься со мной. Я подарю тебе вечность.

Ойсин нахмурился. Черными спорами проникли слова сиды в душу фения, зародили сомнения. Отравили надежду.

— Опять по себе судишь, белоликая? — зло бросил он. — Повторяю, нет у тебя с Дериной ничего общего!

Но Блодвейт его уже не слушала. Оставила с занозой в сердце и упорхнула майским ветром.

Однако сида не упустила самого главного. Поднялась наверх, впилась пальцами в мягкий мох. Закрыла глаза и беззвучно зашептала заклинание. Прислушалась к ответу Леса, и губы сами собой растянулись в предвкушающей улыбке.

— Пришло время познакомиться с тобой, благородная Дерина, — усмехнулась сида, обернулась ветром и взмыла вверх…

Следующей ночью Ойсин Кумал предстал перед Хозяином Холмов.

— Король Нуад, я благодарен тебе за гостеприимство. Прекрасны ваши песни, сладко вино, но тоска по дому точит сердце. Отпусти меня.

Сид кивнул.

— Мне понравились твои песни, скальд, в них печаль и радость переплетены крепкой нитью, а мгновенье любви бесконечно. Я отпускаю тебя с миром. Холмы не будут держать и звать обратно, но скажи, что бы ты хотел от меня в дар?

— Ничего мне не нужно, ведь я и так уношу с собой память о дивном народе. Теперь я смогу петь о твоих героях и прекрасных девах. Дарить людям сказки Холмов.

— Что ж, мне нравится твой ответ скальд. — Глаза Нуада полыхнули серебром. — Тогда вот тебе мой дар. Я наделяю тебя силой гальдра[1]. Иди и пой свои баллады. Пусть люди видят холмы твоими глазами.

Фений поклонился. Сиды загомонили, наперебой поздравляя счастливчика. Редко кому удавалось получить благосклонность Хозяина Холмов.

— Станцуешь со мной напоследок? — прозвенел ручьем голос Ападев.

— С удовольствием. — Ойсин широко улыбаясь, взял сиду за руку, но улыбка стекла с его лица, лишь взгляд коснулся ее запястья. — Что это у тебя? — голос от волнения охрип.

Ападев перевела взгляд с побледневшего лица фения на свою руку.

— Браслет. Мои воды принесли. Я очистила его от печалей и горечи утрат. Теперь он сверкает, как и прежде.

— Это ж, сколько времени должно пройти, что б он попал к тебе, Ападев? — Голос скальда дрогнул: — Скажи, сколько ночей я провел под Холмом?

— Пятая подходит к концу, Ойсин Кумал.

— Всего лишь пять… — Фений опустил голову. Ему показалось, что зал затих. Легкие обожгло. Новый вдох дался с трудом. — Целых пять… Что ж теперь я знаю срок женской верности.

V

Солнце мягко огладило лицо Ойсина. Фений сощурился, привыкая к свету, перекинул за спину лютню и направился по едва заметной тропе. Он не торопился домой, позволяя дороге самой определить судьбу, и та, не долго думая, вела его прочь из леса. Не успел обрадоваться Ойсин, как полоснуло тревогой. Он нырнул с тропы под сень деревьев и вынул из ножен короткий меч. Лес молчал. Но тишина эта не была магической. Вот хрустнула ветка. Еще одна, раздалось невнятное ругательство. Ойсин, осторожно ступая, пошел на звук. Подкрался к самому краю и увидел трех наемников, волочащих за пепельные волосы связанную Блодвейт.

— Не брыкайся ведьма, дай нам сделать свою работу и прогулять то золото, что за нее заплатили.

— Эй, а может, развлечемся напоследок, только за руки подвесим, чтоб не лапала. Я не хочу всю жизнь слюни пускать на ее тощие прелести.

— Хорошенько подумай, — огрызнулась сида и растянула пересохшие губы в хищной улыбке, отчего треснула тонкая кожа, являя рубиновую кровь, — ведь той жизни осталось совсем немного.

Наемник отпрянул и схватился за железное кресало.

— Лжешь ведьма!