Сказки Бернамского леса
Шрифт:
Келпи[1] обиженно фыркнул, не в силах разгадать чужой мотив. Дух хоть и был очень молод, но на собственной шкуре успел убедиться в том, что от людей стоит ждать лишь беды. Та же сейдкона Фрэнгег. Что он ей сделал? Чем заслужил черную неблагодарность и зачарованную сеть? Ведь не подоспей сегодня сын короля Николаса, озеро лох-Каледвулх вновь осталось бы без хранителя. Келпи достал из поясного кошелька небольшую жемчужину, покатал между пальцами и сжал в кулаке.
Ожоги от зачарованной сети почти зажили. Своевременный оборот и полученная обратно уздечка сделали свое дело. Тем не менее, день сегодня выдался тяжелым и принес больше вопросов, чем ответов. Водяной конь устало прикрыл глаза, жалея, что не может понять мотивов чужих поступков. Хотел бы он узнать, что творилось в голове у Фрэнгег когда она плела зачарованную сеть…
I
Это был день жертвы. Крестьяне, прекрасно помня чьей милостью стоит их деревушка, подготовились основательно. Сварили густое пиво, собрали ягод и золотой пшеницы, напекли пирогов, а еще притащили меня. Постарались подлецы, заманили в хлев, оглушили и связали, словно окорок для коптильни. И нет бы молча все провернуть, целое судилище учинили. Фелида[2] сыскали. Ему-то староста и поведал обо всех моих делах: и козу то я сморила, и пиво по моей милости скисло, и красавца Эвена прокляла, да так, что он заплешивел и облез весь. Я и не отпиралась. Попробуй-ка, соври фелиду! При разговоре с их братией язык вперед головы бежит. Да и чего, спрашивается, молчать? Мои дела, я и не таюсь. Только забыл староста один момент. Сейд-то мной не по собственной прихоти сотворен, а по просьбам местных, ими же и оплачен сполна. Я лишь инструмент. Ведь никто не ломает серп, отсекший палец.
Коза женке старостиной помешала. Якобы капусту всю ее пожрала, а на самом деле завидно стало, что чужая скотина и молока давала на всю семью, и шерсти. Вот и пришла, старшая над женами, ко мне. Изведи, говорит, что хочешь дам. Глупая баба. Я и забрала ее силу женскую, детородную. Теперь на ней корень ольхи настаиваю да продаю тем, кто хочет детей иметь, но не может.
А с пивом, вообще, все само собой вышло. Два соседа никак решить не могли, у которого оно лучше. И судились, и дрались, все без толку. Наконец какой-то лихой ветер надоумил их на поклон ко мне явиться. Пришли горемычные, и давай хитрить, мол, отведай пивка да скажи, чье вкуснее, а оплату с побежденного возьмешь. Я их пиво попробовала и говорю: «У обоих дрянь, платите оба». А те разобиделись и давай барогозить. Пришлось им в чарки плюнуть. С той поры и прокисает все.
И Эвеном моей вины не было. Я ему в вечной любви не клялась, брэ стирать не обещала. С какой такой радости он начал кричать у меня дома проклятья? Они ж все в обратку летят да на сказавшего цепляются.
Так-то оно так. И глядишь, отпустил бы меня фелид, велел перебраться куда подальше, и делу конец, не в первой. Но, как назло, принесла нелегкая соседку мою, Агнесу, что б ей пуст… пустых закромов не видать! И давай меня поносить, мол, помои я ей на порог вылила да проклятья вымолвила, отчего ее скрутило всю. И не отвертишься, было дело. Как ни говорила, ни убеждала я фелида, что не вкладывала силу ни в слова, ни в действия — итог один. И ведь прав длиннобородый. Сила ведьмы найдет выход, если ее в узде не держать. А поступок наш, как есть, ведет к последствиям. Только вот мне от этого сплошная беда. Выжгли на плече руну жертвы, связали путами невидимыми с духом озерным да приволокли сюда участи своей дожидаться. И даже не опоили дурманом, решив страхом моим округу насытить.
Я постаралась сесть. Тело затекло и не слушалось, колючие веревки драли кожу. Не важно, главное отползти подальше, спрятаться. Освободиться от пут, а там посмотрим, кто кого. Надо будет — руку себе отрублю с проклятым клеймом. Жизнь все равно дороже.
Вдруг на озере поднялась волна. Со всех сторон загудело:
«Время пришло, а человека все нет»!
Все волосы, что у меня были, встали дыбом, я забилась, глядя, как поднимается волна, лижет голые ступни. Горло сдавил страх, только поэтому не закричала. А вот когда меня подхватили крепкие руки и потащили вперед, не выдержала, забилась как пойманная в сеть рыба. Да еще и цапнуть успела. Уж не знаю, как вывернулась.
— Хей, тише не кусайся. Бешеная какая! — До меня сначала дошел спокойный мужской голос, а потом уже смысл сказанного. Все еще не веря в свое спасение, я дернулась и рухнула лицом в землю.
— Да прекрати вертеться, дай веревки разрежу. До мяса же все стерла, буйная.
Когда путы спали, руки повисли безвольными плетями. Пальцы пронзила боль. Проклятые крестьяне, чтоб их фоморы…урожаем богатым одарили!
Пока я выла, уткнувшись в землю, мой спаситель развязал ноги. После чего, судя по звукам, отошел на безопасное расстояние.
Когда я пришла в себя, он сидел под раскидистым дубом и хрустел румяным яблоком из тех, что принесли жители деревни озерному хранителю. Глаза мои расширились от ужаса, а этот ненормальный лишь махнул мне рукой да произнес.
— Угощайся! И, кстати, меня Калдером зовут.
Точно полоумный, это кто ж ведьме первым свое имя говорит.
II
Мой новый знакомый оказался чудным. Он жил отдельно от всех во вросшей в землю хижине полной дыр и мышей. Занимался охотой, собирательством и рыбалкой. Его не страшили ни королевские декреты, запрещавшие промысел в лесу, ни сиды. В день нашей встречи Калдер забрал подношения озерному духу и бодро зашагал вглубь чащи, туда, где торчала, словно поганка на трухлявом пне, его избушка. Казалось, что в ней не жили лет сто, а сам хозяин тут ни разу не был. Но тогда я была настолько потрясена своими собственными приключениями, что не придала этому значения.
Решив воспользоваться предложенным гостеприимством, я осталась в доме. Сначала думала, что поживу немного, соображу, что делать, а потом уйду на все четыре стороны. Но Калдер вопросов не задавал, прочь не гнал, был весел и горазд на всякие выдумки. Да и красив, как сид. Такому при королевском дворе служить, а не здесь каштаны печь. В первую же ночь я не смогла сдержать собственного любопытства, и не прошло четверти часа, как потух светильник, сама пришла к нему. Забралась под колючий плед. Прильнула к крепкому телу.
— Что случилось? Зачем ты пришла? — Спаситель мой был искренне удивлен таким самоуправством.
— Мне неудобно там, где ты меня уложил. И я хочу к тебе под покрывало! — Я провела рукой по его груди и подивилась насколько он холодный. Вот глупый замерз и молчит.
— И что же ты собираешься тут делать? — Голос Калдера охрип, но он продолжал изображать непонимание. А с другой стороны, откуда тут в чаще лесной пониманию взяться, когда он один-одинешенек живет?
— Я видела у тебя меч, — пальцы мои стали спускаться ниже в поисках рукояти, — но он не закален. Непорядок. Оружие нужно закалять смолоду. Иначе оно не войдет в силу. — Голос мой стал тягучим, мурлыкающим.
— Ооо, ну что ж, проверим, подходит ли твой горн для моего клинка. — И в то же мгновение я оказалась перевернутой, подмятой и покоренной. Глупая, деревенская ведьма расставила сети и сама же в них угодила…
Конечно же, я осталась. Уговаривала себя, что страшно через лес одной идти. Но на самом деле хорошо мне было, спокойно с моим новым знакомым. Век бы при нем жила.
Только вот дыры в хижине мхом законопатить, очаг переложить, пол травой сухой выложить да подстилок наплести. Одно плохо: волосы сушить мой новый знакомый ну никак не любил. Вечно с мокрыми кудрями. С другой стороны, мне-то какое дело, может, он пока лето так от жары спасается.
Дни шли за днями, и я оттаяла, разомлела. Калдер не вспоминал о дне нашего знакомства, да и мне не хотелось ворошить пережитый ужас. От того и неожиданным прозвучал ночной вопрос, когда я почти задремала на его плече:
— Фрэнгег, ты ведь знаешь, что в жертву озеру лох-Каледвулх принесена?
Мое тело предательски дрогнуло.
— Знаю… — язык распух и еле ворочался во рту.
— И ты понимаешь, что тебе придется прийти туда? Озеро не отпустит. Вода есть везде, рано или поздно она возьмет свое.