Чтение онлайн

Охать мигом поотучивались и выяснилось, что в наличии: восемь собственно шорохов, четыре неявисьсюда, три серьёзныша и два непонятно кто. И это ещё без ночного товарища, который утверждал, что есть у них тень-потетень, а её при расчёте и не оказалось как раз. Но спросить было не с кого – ночной друг продолжал делать вид, что потерялся в лесу. Царь пытался было сам стать искать потетень. В стройных рядах начались ухмылки и задорное ёрничанье.

– К кому в гости идём? – спросил тогда сразу со всех, так что ночной соратник попытался обратиться случайной ёлочкой в вокруг лиственном сплошь лесу, а два неявисьсюда в срочном порядке объявились словно бы и поддержали «Ходить, так ходить!».

«Да, как есть воины!», подумал царь ввиду безуспешных попыток трёх серьёзнышей попрятаться поскорей друг за друга.

– А ты не переживай! – утешала объявившаяся невесть откуда тень-потетень. – Не на войну ж собрались. В гости!

Царь согласился и дальше то ли пошли, то ли тронулись. Ещё день шли почти слаженно, поутихнув и от смеха почти не трясясь. Попался зачем-то бурелом и царь отлучился ненадолго искать проход. По приходу уж – в стройных рядах мелкие колики и хроническое передёргивание. Усмирив бунт, царь повёл и повёл. На седьмой день они успешно добрались до стен неделю назад покинутого ими замка. Как завидели, как завидели! В стройных рядах судороги с равномерным повизгиванием плавно сменились укатыванием с попытками умирания.

– Над кем смеётесь? – спросил грозно, обернувшись на них, он и они ответили: «Над тобой». – Ага! – понял он сразу и не стал им мешать.

«Идти, идти, думал, идти, на опушке стоя, не боись никого…». Обернулся, огляделся. «Останься здесь… за меня…», попросил. Тогда тот, кто был с ним ночью в темноте, согласился, и надо было идти. Оставили только в подмогу боевому товарищу двоих неявисьсюда, пару шорохов и остался ещё один непонятно кто. Подались они в замок, «А теперь нам надо идти, подумал, не выдержим мы здесь долго. Знать бы ещё куда… Ага!».

– Ребят, может объявится у вас тут кто, к кому сходить в гости? – спросил уже безнадёжно, за просто так.

– Так в гости можно! – объявилась как ни зачем потетень. – В гости? К дракону.

Он не воспринял сразу серьёзно.

– К какому ещё дракону? – только так, для формы спросил. Потом подумал и спросил ещё раз, внимательно: – К какому дракону?

– К обыкновенному, к какому, к какому! – пояснила потетень. – Все ходят, а нам почему не сходить? Только там по дороге оборотень живёт.

Тогда он подумал – придумала потетень. Какие-то драконы у неё, оборотень. Но потетень обижаться не стала, а объяснила вразумительно и толково, что дракон за лесом, а оборотень – избушка на курьих ножках настоящий, если попросить как следовает – и обернуться может. Всё как положено. К лесу задом, к тебе передом. В нём, в избушке, заночевать можно запросто, только потом оттуда не выберешься, если заранее не наберёшь полон рот воды.

– Ну, тогда другое дело! – согласился враз помудревший чуть царь. Значит в гости, к дракону. Ага.

– Ходить, так ходить! – объявили неявисьсюда.

– Объявляю сбор, - сказал. – Собираем с собой по лесу оставшиеся цветы поздней осени и берём с собой.

Войско трудолюбиво, усердно принялось собирать живые цветы, которых было уже – днём с огнём. Не нашли, конечно, ничего, но старались жутко и до невероятности внимательно. Царь смотрел, смотрел на это дело, не выдержал и попревращал хоть некоторые опавшие листики в цветы. Как обрадовались тогда, понабежали, понабежали, вприпрыжку – гляди, гляди! Каждый – нашёл. Каждый с цветочком, каждый обрадованный – ну теперь можно идти, подумал царь, и они подались. В гости. К дракону. За лесом.

Шли овражками, шли дорожками. Промеж облетевших осинок и задумавшихся весело встретить новый год ёлок. Идти пришлось долго, потому что толком ни где находится дракон, ни вообще что-нибудь, никто не знал. Ну и шли себе и шли. Рано или поздно должно было наступить это «за лесом», а там где-нибудь обязательно будет дракон. Потому что идти было долго, то они взяли за правило разжигать по вечерам тёплый костёр и сидеть вокруг, гляделками внутрь огня. Это он, царь, разжигал. А все остальные его радости такого, конечно, не могли и вообще им же холод не холод. А он думал – раз вечер, значит прохладно, наверное, пусть будет теплей. Шорохи тогда усаживались по веткам, потетень становилась на корточки, неявисьсюда притворялись опавшими листьями, непонятно кто затихал совсем и заботился о серьёзнышах. И все тянулись носами к огню, словно пытались понять, что это такое случилось и горит… И хоть не понимали собой, но глазами грелись и им становилось тепло. И потетень рассказывала тогда обязательно что-нибудь, не всегда можно было понимать о чём, но все слушали внимательно, устремляя носы к огню, и иногда грустили, а иногда свирепо хихикали, расходились, перепрыгивались, затевали чехарду с на ночь прятками и уложить их спать тогда удавалось только заполночь, когда выпрыгавшись сами из себя, бессильные таились за кустами или в тенях.

Вот в такой раз, у огня потетень про дракона рассказывала. Её мало кто понимал. Ну и что.

«Там, далеко, за лесом, стоят чертоги (кто-то переспросил «что-что?», но потетень не обратила внимания на кого-нибудь) и живёт там не какой-нибудь arheoptericus sapiens и не змей воздушный, а дракон обыкновенный, работавший раньше на возведении, а теперь он просто устал и у него бывает болит голова. Или три. И не помогает ни крепкий кофе, ни маленькие круглые таблеточки. А принцесса помогает. Она гладит дракону голову, или три, по ушам, и становится легко, смешно и всё позади…».

Тогда все зарадовались и дело пошло уже к заполночному отбою, да потетень досказала ещё.

«Есть у дракона принцесса. Она погибла на передовой, в той так никем и непонятой войне, её разорвало снарядом, глупым и безжалостным, когда она тащила на себе под обстрелом пожилого, раненного бойца, мало не в два раза больше неё, так вместе с ним и разорвало!»

Её, потетень, мало кто понимал и никто из них не знал, что такое снаряд, но они в тот вечер вовремя легли, а не заполночь и тихо нюхали и жалобно постанывали во сне…

Такими их и привело на полянку потом. Вечер был и по полянке шли, шли, потетень и сказала: «Ведь здесь где-то избушка живёт». И пришли.

Избушка стоял на курьих ножках и на краю полянки. Гостям обрадовался, но из положенности виду не подавал, стоял приотвернувшись, как дел важных, мол, и так край, мало ли. А гости – народ обрадовавшийся, расселись, кто по веткам, кто ухмыляясь и делая попытки безобразничать; и смотрели заинтересованно на в их глазах чудо; и перемигивались на избушку укромкою. Изо всех сил ждали чего интересного, жались к друг другу бочком и потаённо хихикали. Избушка уже еле сдерживался, чтоб не обернуться к ним сам. И царь сказал тогда прямо и вслух:

– Избушка-избушка, повернись к лесу задом – к войску передом!

– К кому, к кому?
– чуть не покосился на курьих ножках избушка.

– К войску, – спокойно повторил ему царь, и избушке слегка полегчало.

Обернулся, как положено, со скрипом и ворчанием, весь из себя. «Ну вот, говорит, и встретились и облобызамшись троекратно поклялись друг другу в вечной дружбе и верности. Сели на коней и отправились в путь-дорожку, в далёкую сторону, счастья искать. Эге, друг, а не скажешь ли ты мне, что это с тобой?»…