Сказки детского Леса
Шрифт:
– Это отряд со мной, - сказал ему царь. – Отряд мой. Передовой. Отряд борьбы за светлое будущее!
Избушка перестал скрипеть, подприсел слегка и в удивлении огляделся по местам настающего вечера, в которых расположился отряд.
– Чего это ты? Чего это, а? Чего?
– в волнении переспросил. – Какой же это, говорит, отряд? Это не похоже на отряд, а похоже на злостное нарушение воинской и трудовой дисциплины!
И склонившись, на ухо, доверительно спросил: «Что, лучше не нашлось, да?». И участливо уже пытался качать головой.
«А лучше и не надо», остановил его царь. «Лучше не бывает. Вот это вот и есть они: самые мои лучшие».
– Да ты не горячись, не горячись, - заспешил поотпрыгивать избушка. – Не обижайся, я не хотел.
И для полной очистки совести заявил:
– А у меня твой ёжик косынку спёр!
– Это не ёжик, - машинально сказал царь. – Нет у нас никаких ёжиков.
– А у меня и косынки-то никакой не было! – обрадовался избушка. – К чему мне косынка? Вот и хорошо, вот и ладно!
И доволен сам собой, избушка даже потоптался на курьих лапках от восторга.
А дело между тем шло к вечеру и передовой отряд рассеялся по лесу в поисках дров для вечернего необходимого костра. Как водилось деревьев за лесом не видели, дров набиралось в час по чайной ложке, зато перекликались и прыгали по всей окрестности, гуканье развели по всему лесу и пытались пока непойманно шкодить. Мерную рабочую обстановку нарушало лишь лёгкое поскрипывание оглядывавшегося по сторонам, изумлённого сразу многочисленными вокруг событиями, избушки.
Воздух серебрился и растаивал сумерком.
– Ну и как же оно, а? – спросил он, когда занялся уже первыми отблесками вечерний огонь. – Как же оно теперь?
«А ничего… ничего… ничего, заволновалась в ответ потетень, это кажется только, что закат смертоносен. На самом деле всё совсем не так. Принцесса она ведь у дракона теперь просто и всё. В замке, который называется зачем-то чертогами. И ничего. Правда, конечно, там всегда сложно с освещением, но ничего, живая она. Она живая – принцесса. Ничего-ничего, умирать не привыкать. Она, принцесса, забыла всё и ей не больно больше совсем». «Так», успокоился он. Но к тому времени не выдержал и обеспокоился уже избушка, чуть не закудахтал, наверное в тревоге и тоске по непонятому. «То есть как это? Как это – так? Какой закат? Какие чертоги? Для чего говорить непонято и так как-то так?». «Да не волнуйся ты, не бедокурь, не бедокурь, не бедокурь, успокаивать его взялась потетень, ты на себя посмотри. Обернись по возможности. Ты же сам наскрозь – сказочный! Понял ты, как тебе не понять». Но избушка успокаиваться совсем не хотел и по сторонам беспомощно оглядывался и всё переспрашивал «Как это? Как это? Как?…»
Ёжины дети. Как попрячутся по кустам, попробуй потом – найди…
Совсем неожиданно успокоил избушку непонятно кто. Подошёл спокойный, рассказал ему тихое что-то и избушка такой же спокойный стал. «А! – говорит. – Тогда понятно всё. И совсем. Тогда пора. Пора, говорит, ночевать вам всем. Заходите!».
– Ни по чём не идти! – подняла строгий шум потетень. – Говорю ведь – потом не воротимся!
– Это же как? Чего? – аж избушка обиделся. – Почему «не воротимся»? Утром как водится всех попру! Ишь, «не воротимся»!
– Ты охолонь, охолонь, охолонь! – сказал тогда вежливо ему царь. – Я сам пойду, отряд будет ночевать пока рядышком.
– Рядышком-прирядышком! – озорно обрадовалась насторожившаяся было потетень. И посоветовала в на ночь глядя – набери в рот воды, набери в рот воды.
Бывает же такое, подумал ещё царь, обернувшись с порожка на своё тихомирящееся всё вокруг уже войско. Тихо-тихо поскрипела притворяясь за ним потом дверь, да так и показалась, если ей вслед поглядеть, непритворённой немного совсем.
Шёл себе просто, шёл и шёл. Только как-то очень. Очень глубоко шёл. Это видно сразу так, темно и глубоко. Стены сырые, тяжёлые, каменные и рядом, рядом, рядом всё. В тесноте да не в обиде и очень рядом где-то тихо чувствовалась самая настоящая смерть. Хоть и стены не сдвигались вместе, как тогда в замке. А только легче от этого не становилось, давили они – стены сырого невидимого в темноте камня. Глубинно и настойчиво. И, наверное, не хватало воздуха. Так можно потерять что-то, подумал он. Кажется сознание. Но ничего, пока шёл.
Они раскалялись потом, стены, после того уже как раз как он чуть не захлебнулся в тоннеле-коридоре заполненном вязкой водой-тиной. Нагревались недобро, совсем горячо. Наверное, у них был жар. Камни не были больше сырыми, а светились огнём изнутри, становилось светлее и всё это жгло, нестерпимо совершенно, жгло. Он не совсем помнил уже как он шёл, а потом тоннель открылся и он вышел. На арену.
Не боись никого, никого, никого, сегодня впервые и возможно единственный раз на арене. Юмор в коротких штанишках, живое распятие. Человек, который согласился быть богом.
А он забился в дальний угол и напоследок молил. Молил если возможно пронести мимо чашу сию него. Они добрые были там, они не настаивали, ничего, ничего, всё хорошо, наш малыш. И пронесли. Мимо. И вроде как никому. Во всяком случае, больно никому сразу не стало.
А он почувствовал глубоко в себя нутри где-то, что это ведь совсем не надо ведь как. Затянуло, как глубокую смертельную рану, но отпустило, конечно, потом. Облегчение и всё такое. Крест разобрали. Зрителей успокоили. Всё по кубикам, всё в мозаику. Всё в тишину.
А они потом показали ему. Кино. Нет, нет - ничего страшного. Просто. Кино. В непривычно пустом кинотеатре, с его присутствием и их пояснениями.
Смотри, малыш, это называется концлагерь. В нём убивают людей. А это люди. Люди боятся людей. И на всякий случай умеют убивать друг друга и своих детей. Видишь кучка больших и маленьких косточек. А вот кучка только маленьких косточек. Вот.
Больше ничего не было, а больше и не надо было ничего. Он только ползал зачем-то потом на коленях и просил, просил, просил. Вернуть. Ему его. Чашу. А они улыбались тихо, только как-то печально совсем и говорили что зачем на коленях, что будет и так хорошо…
Когда вернулся царь, было утро. Утро как утро, как всегда не отличавшееся светом от дня и почти что от вечера. Серый, пронизывающий всё, морозный уже, воздух и звенящий прозрачный свет.
Избушка потаптывался, начинались шорохи и озорничали серьёзныши. Да что-то спрашивала и спрашивала потетень. А он услышал только, когда сказала «Ну вот как выходит. Выходит всё-таки набрал в рот воды».
– Набрал, - согласился с ней тихо царь и забыл удивляться тому, что на руках не осталось следов от креста. Оглянулся на избушку. Избушка просто стоял. Потаптывался, да то ли подслеповато, то ли растерянно, помаргивал глазами. Это пора было идти. «Ну как там? Как там - внутри?», всё спрашивала потетень, а он и сказал то только: