Чтение онлайн

Вскоре после этого я прибыл во Флоренцию и устроился там, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Осуществить задуманное мне было весьма не просто — высокое положение, которое занимали мои враги, было тому немалым препятствием. Отец беглянки стал губернатором и при малейшем подозрении мог пустить в ход все средства, имевшиеся в его власти, чтобы погубить меня. Но тут на помощь мне пришел случай. Однажды вечером мне повстречался на улице человек в знакомой ливрее. Он шел нетвердым шагом, с мрачным видом и еле слышно чертыхался. Я узнал в нем слугу флорентийца — старика Пьетро, которого помнил еще по Александрии. Я сразу смекнул, что гневные слова его относятся явно к хозяину, и решил воспользоваться его недовольством. Он очень удивился, встретив меня здесь, и принялся изливать мне свои печали, жалуясь на хозяина, которому с тех пор, как он стал губернатором, ничем, дескать, не угодить. Я приободрил его, дав денег, и скоро его гнев, помноженный на мое золото, сделал его моим сообщником. Самое трудное было улажено. Теперь у меня был человек, который за плату в любую минуту мог впустить меня в дом моего врага. План мести быстро обрел ясные очертания. Жизнь старого флорентийца казалась мне слишком ничтожной, чтобы искупить в полной мере крах моей семьи. Нет, нужно было отнять у него самое дорогое — его дочь Бьянку. Ведь это она так подло обошлась с моим братом, ведь это она была виновницей всех наших несчастий. И тут как нельзя кстати разнеслась весть о том, что Бьянка собирается во второй раз выйти замуж. Эта новость только еще больше распалила мое сердце, жаждавшее мести, и утвердила меня в моем решении: она умрет. Но самому мне было страшно идти на такое преступление, а Пьетро тоже не хватало храбрости, вот почему мы стали искать кого-нибудь, кто взялся бы за это дело. Обращаться к кому-то из местных жителей я не отважился, ибо едва ли среди них нашелся бы человек, готовый причинить такое зло губернатору. Вот тогда-то Пьетро и придумал план, который я осуществил впоследствии. И тот же Пьетро предложил тебя на роль исполнителя, сочтя, что ты, как врач и чужеземец, более всего подходишь для наших целей. Что было дальше, тебе известно. Твоя крайняя осторожность и честность чуть не сорвали нам все дело, когда случилась вся эта история с плащом.

В ту ночь Пьетро впустил нас во дворец губернатора и должен был так же вывести оттуда, если бы я, придя в ужас от того, что увидел сквозь приоткрытую дверь, не бросился опрометью прочь. Гонимый страхом и раскаянием, я пробежал шагов двести и рухнул без сил на ступенях какого-то храма. Только там я немного пришел в себя, и первая мысль моя была о тебе и о той страшной участи, которая ждет тебя, если ты будешь обнаружен в доме. Я прокрался назад, ко дворцу, но никого не нашел — ни тебя, ни Пьетро. Потайная дверь стояла открытой, и мне оставалось только надеяться, что ты сумел вовремя убежать.

Наутро я не знал куда себя деть — страх перед разоблачением и непреодолимое чувство раскаяния побудили меня покинуть Флоренцию. Я отправился в Рим. Представь же себе мое удивление, когда уже через несколько дней весь город только и говорил об этой истории: рассказывали, что убийцу поймали и что им оказался какой-то греческий врач. Напуганный, в тревоге я поспешил вернуться во Флоренцию. Еще недавно я не испытывал ничего, кроме жажды мести, теперь же я проклинал это чувство, осознав, что твоя жизнь — слишком дорогая цена за него. Я прибыл в город в тот день, когда тебе отсекли руку. Не буду рассказывать о том, что я чувствовал, когда смотрел, как ты взошел на эшафот и мужественно перенес страдания. Но именно в тот момент, когда ты истекал кровью, во мне созрело твердое решение хоть как-то скрасить остаток твоих дней. Что было дальше, тебе хорошо известно, и мне осталось только объяснить тебе, зачем я пустился в это путешествие с тобою.

Меня угнетала мысль, что ты до сих пор меня не простил. Вот почему я решил провести подле тебя много дней, дабы наконец покаяться перед тобой за то горе, что я тебе причинил.

Молча выслушал грек своего гостя, а когда тот закончил рассказ, он посмотрел на него добрым взглядом и протянул ему руку:

— Я знал, что ты несчастнее меня, ибо то злодейство, которое ты совершил, будет черной тучей преследовать тебя до конца дней твоих. Я же прощаю тебя от всего сердца. Позволь мне только задать тебе еще один вопрос: а как ты оказался в пустыне и почему в таком обличье? И чем ты занялся после того, как купил мне дом в Константинополе?

— Я вернулся в Александрию, — ответил гость. — В моей душе бушевала ненависть ко всем людям на свете, но особенно к тем нациям, которые считаются просвещенными. Поверь мне, среди мусульман я чувствовал себя гораздо лучше. Прошло всего лишь несколько месяцев после моего возвращения, как мои соотечественники высадились у александрийских берегов. Для меня все они были палачами, убившими моего отца и брата. Вот почему я собрал вокруг себя некоторых знакомых молодых людей моего круга, разделявших мои взгляды, и мы присоединились к тем храбрым мамелюкам, которые так часто нагоняли страх и ужас на французских солдат. Когда же военные действия закончились, я все никак не мог решиться вернуться к мирным занятиям. С небольшим отрядом друзей-единомышленников я посвятил себя кочевой жизни, заключающейся в борьбе и охоте. Я живу среди людей, которые почитают меня как своего владыку, и я всем доволен, ибо хотя, быть может, мои азиаты и не такие образованные, как ваши европейцы, но зато им глубоко чужды зависть, клевета, себялюбие и тщеславие.

Залевк поблагодарил чужеземца за его ответ, но не стал скрывать, что, по его мнению, человеку такого происхождения и образования более уместно жить и трудиться в европейских, христианских странах. Он взял своего гостя за руку, прося последовать за ним и обещая предоставить ему свой кров до самой смерти.

Тот обратил к нему растроганный взгляд и сказал:

— Теперь я вижу, что ты совсем простил меня и полюбил. Прими мою сердечную благодарность за это!

С этими словами он поднялся из-за стола и теперь стоял во весь рост перед греком, которому даже стало немного не по себе от воинственной стати, темных сверкающих глаз и низкого голоса гостя.

— Предложение твое, конечно, заманчиво, — продолжал чужеземец свою речь, — и, может быть, кто другой им и прельстился бы, но я не могу им воспользоваться. Мой добрый конь уже бьет копытом, и мои слуги ждут меня. Прощай, Залевк!

Друзья, которых судьба свела таким чудесным образом, обнялись на прощание.

— А как мне тебя называть? Как имя моего гостя, который навеки останется жить в моей памяти?

Чужестранец посмотрел на него долгим взглядом, крепко пожал ему еще раз руку и сказал:

— Меня называют Повелителем пустыни. Я — разбойник Орбазан.

АЛЬМАНАХ СКАЗОК НА 1827 ГОД ДЛЯ СЫНОВЕЙ И ДОЧЕРЕЙ ОБРАЗОВАННЫХ СОСЛОВИЙ

Александрийский шейх и его невольники

Перевод М. Кореневой

Али Бану, шейх Александрийский, был человеком удивительным: когда он утром выходил в город, в красивом тюрбане из тончайшего кашемира, в нарядном платье, подпоясанном дорогим кушаком ценою не меньше как в пятьдесят верблюдов, и важно шествовал по улицам неторопливым шагом, нахмурив лоб, сдвинув брови, ни на кого не глядя и только задумчиво поглаживая через каждые пять шагов свою длинную черную бороду, — когда он так вот шествовал, направляясь в мечеть, где ему, сообразно сану, предстояло выступать перед верующими с толкованием Корана, то прохожие нередко останавливались, глядели ему вслед и заводили разговор:

— Какой же он видный, да статный, и к тому же богатый! — говорил один.

— Даже очень богатый! — добавлял другой. — Ведь у него и дворец в Стамбуле, на самом берегу морском, и другие поместья, а еще ведь поля, и скотины немало, и рабов множество.

— Что правда, то правда, — подавал голос следующий. — А мне тут давеча татарин рассказывал — тот, что из Стамбула был послан к нашему шейху от самого правителя, благослови его Пророк, — так вот татарин мне сказал, что шейх наш в большой чести и у рейс-эфенди[1], и у капудан-паши[2], у всех, у всех, включая самого султана!

— Так-то оно так, — присоединялся к беседе еще кто-нибудь, — отмечен благодатью каждый его шаг, он и богат, и благороден, да только… Сами знаете, чего мне вам рассказывать…

— Верно, верно, — перешептывались в толпе, — живется-то ему несладко, не позавидуешь. Хоть и богатый да благородный…

Али Бану владел чудесным домом на самой красивой площади Александрии, перед домом располагалась большая терраса с мраморной балюстрадой, обсаженная тенистыми пальмами. Здесь он любил сиживать вечерами и курить кальян. Двенадцать рабов, в богатых одеждах, стояли тут же, на почтительном расстоянии, в ожидании приказаний хозяина. У одного был наготове бетель, у другого — зонтик, у третьего — сосуды из чистейшего золота с вкусным шербетом, у четвертого — опахало из павлиньих перьев, чтобы отгонять мух от своего господина, некоторые держали в руках лютни и разные трубы, готовые в любой момент усладить слух повелителя музыкой и пением, если ему вдруг того захочется, а самый ученый из них держал в руках свитки на случай, если хозяину вздумается послушать чтение.

Но напрасно они ожидали приказаний, он не требовал ни музыки, ни пения, он не желал слушать ни речений древних мудрецов, ни стихов старинных поэтов, он не хотел ни шербета, ни бетеля, даже рабу с опахалом нечего было делать, потому что хозяин и не замечал, когда какая-нибудь назойливая муха начинала с громким жужжанием виться над ним. Прохожие нередко останавливались, дивились, разглядывая роскошный дом и богато наряженных рабов, отмечали красоту и удобство всей обстановки, но когда они обращали свои взоры к шейху, который сидел с сумрачным, хмурым видом под пальмами и неотрывно смотрел на сизые клубы дыма, поднимающиеся из кальяна, они только качали головами и говорили: