Чтение онлайн

– Кто я по здешнему месту?

Людишки кланяются: «Ты, мол, по здешнему месту воевода, отец и благодетель».

– То-то, – говорит. – Посадить их в холодную.

Людишки кланяются:

– На то есть твоя воеводская воля!

А Устаревший доволен.

– Вот, – говорит, – обыватель у меня как приучен… Откуда же мне может упразднение произойти, ежели они только кланяются да благодарят… Не может этого быть…

Велит опять людишек повыпустить – они сейчас смирно да благородно кто в лавку, кто за промысел. Воеводской милости рады. А толки-то всё где-то ходят: «Будет Устаревшему воеводе упразднение…» И у воеводы на сердце сосёт что-то.

Велит воевода звездочёта позвать. Ещё прежние Устаревшие выписали к себе из другой округи учёных людей: пущай, говорят, и у нас, как у других прочих начальников, учёные живут, около наших достатков кормятся, да про меня, воеводу, истории пишут. А там и из востоковцев, которые повострее, стали тоже доходить. Много понавыкли и много про воевод историй написали.

Вот позвал воевода одного учёного и говорит:

– Скажи ты мне, умная голова, всю правду: откуда в прочих землях воеводам упразднение вышло и может ли мне выйти?.. Потому народ у меня смирный: боярин ласковый, на подачки падок, купец жадный да смирный, и все вообще только кланяются… Хочешь, – говорит, – в старые книги гляди, хочешь – по звёздам читай, а только говори всю правду, за свой живот не опасайся…

Пошёл звездочёт на свою вышку, сидел ночь, да ещё ночь, и ещё ночь. Всего три ночи. Потом на самой заре велит воеводу разбудить и говорит ему:

– Глядел я, – говорит, – в старые книги и чёл по звёздам, и вот что я тебе скажу, воевода Устаревший. Всякому овощу есть своё время, и ничто в сём мире не вечно. Оттого и всякому чину со временем упразднение выходит, оттого и воеводы упразднились. Только редкие упразднялись в своё время, а больше безо времени, от своей глупости. Смотри же и ты, воевода, опасайся. Наипаче имей опаску, как подойдёт весна красная да зазвенят потоки весенние…

Осердился воевода на звездочёта и договорить ему не дал:

– Вот, – говорит, – ты какой! Я думал, ты меня, воеводу, успокоишь… Хорошо же, – говорит, – я своего слова ломать не стану, живота тебя весьма не лишу. А только, чтобы те речи ты никому не мог повторить, сошлю тебя в самую дальнюю волость, где живёт одна чудь бессловесная. Калякай там с чудью, сколько твоей душе угодно.

Мигнул воевода, звездочёта схватили, – хотел он что-то ещё сказать воеводе, пытался кричать, да тот не захотел слушать. Усадили звездочёта в кибиточку, посадили с ним двух архаровцев, зазвенел колокольчик, и повезли учёного на самый край Востоковской округи, куда и ворон костей не занашивал, к самому холодному морю. Только и слышно, как море холодною волною плещет да чудь промежду себя балакает.

Никто не видал, как увезли звездочёта. Было это на самой зорьке. Людишки спали, а кто и видел, не смел много рассказывать. Да ведь всё-таки: где утаить, когда был человек среди людей, а тут человека не стало. Пала на востоковцев пущая тоска. По-прежнему в церкви по праздникам ходят, в будни делом занимаются и кланяются все по-прежнему, а молва-то так и ходит, так каждому в ухо и шипит: послал воевода звездочёта в холодную сторону, знать, сказал учёный воеводе что-нибудь об упразднении… и стало в округе пущее беспокойство.

Что больше слухи идут, то воевода больше свирепеет. А больше воевода свирепствует – и опять же больше слухи идут. Фискалы рыщут, доносят. Схватят Ивашку либо Микишку с базару, волокут в воеводскую тюрьму, народ смотрит… Иные, которые построже, говорят: «Так и надо», – а другие жалеют:

– Эх, из-за этих Устаревших только людям перевод!

А фискалы слушают да новых волокут: то были все слётыши, а тут уж за отцов да за дядьев принялись. А говор не унимается.

– Ежели, – говорят, – и дальше этак, – бог с ними и с Устаревшими!

Беда, да и только!

Видит воевода эту крамолу и думает: «Верно, им другой такой же мудрец что-нибудь сказал. Сем-ка я всех учёных прекращу. Будет им на моём дворе кормиться да про меня, воеводу, книжки складывать».

А к тому времени учёных-то столько развелось, что давно и во дворе воеводском не умещаются. Стали вольным манером жить и про воеводу книжки складывать забыли, а вместо того стали прочими книгами торговать и ведомости выпускать. И начал он над всеми книжными людьми лютовать… Оставил на воеводском дворе малое число таких, что только жуют губами да у воеводы к фалдочкам, походя, прикладываются, а остальным велел кормы прекратить, а то и хуже…

Подивились востоковцы на воеводину свирепость, да делать-то нечего – отступились. Мол, дело не наше. Кто землю пашет, кто сапоги тачает, кто промыслами промышляет. В сытые годы, мол, едим мало, не досыта, в голодные годы кору гложем, на всё воеводская милость. Когда ни то воевода усмотрит, опять милостив станет. А учёные стали ему неугодны – его дело, воеводское, а наше, мол, дело сторона.

Только смотрят людишки, посмотрят, что ни дальше, то больше – чинит воевода не гораздо, – принялся уж казну расточать; созвал именитых купцов – дал им льготу, созвал дворян – дани-пошлины скостил: «Вот, говорит, вам моя милость, чтобы, в случае чего, быть мне на вас в надежде…» Подивились людишки: годы будто плохие пошли, из каких капиталов воевода богатых людей задаривает? Ну, да ладно. Ничего! Хоша, говорят, не допьём, не доедим, все авось живы останемся… Пущай потешит свой нрав воеводский… От черни берёт, богатых задаривает…

Опять только кланяются…

Пирует воевода с именитыми боярами, льстивые речи слушает, ан память-то и подскажи звездочётовы слова: «И купец смирен, и боярин льстив, и чернедь только шапки ломает… А опасны тебе, воеводе, земля-матушка, да красное солнышко, да звенящие потоки весенние…»

– Что бы это значило? – говорит себе воевода. – И может ли такое быть? Нет, – говорит, – не может, – а у самого что-то сосёт, и сам всё про весну думает, пуще прежнего сумрачен стал.

Услышал как-то, что детишки на улице песню поют: «Придёт, придёт весна красна». Он их собственной рукой за виски таскать.

– Чему, мол, пострелята, радуетесь? Кто вам крамолу внушает? В школах небось пакость эта завелась.

Зашёл в училище, а там учитель ученикам стихи читает:

Солнце встанет, солнце спросит…

«А-а! – думает воевода. – Вот оно что! Ладно!»

И стало ему учение ненавистно. Ну, пристав Негодяев приметил это и давай на школы походами ходить. Придёт, разгонит и окна заколотит…

Вот приходит раз этот Негодяев с докладом.

– Ну что? – спрашивает воевода.

– Всё, – говорит, – благополучно, никаких происшествий нет, ваше воеводство.

– А о чём говорят?

– Мало и говорят-то. Больно народ присмирел. Только, мол, и радости, что праздник Христов да новый год встретить… А весна, мол, нынче по приметам будет ранняя да многоводная…

Вскочил тут воевода, как ужаленный. Откуда такие крамольные речи пошли? Сыскать, кто про весну слухи превратные пускает.

Пошёл Иван Негодяев, позвал Иудушку Ухина и велел ему со домочадцы ходить по базарам, в домы и во дворы заглядывать и сыскать, откуда у людей речи про новый год и про раннюю весну, да про большую воду весеннюю.