Чтение онлайн

Мори.

Борясь с головокружением, она скользнула по строчке против своей фамилии. Во рту стало сухо и горько.

Чихэро съёжилась, двинулась к воротам и, под восторженную болтовню набравших нужный балл, покинула кампус, где проходил Централизованный экзамен.

Внезапным ярким пятном справа вырос киоск тайяки. Она достала потрёпанный кошелёк и купила печенье в форме рыбки. Фасолевая паста, которая служила начинкой тайяки, когда-то была любимым лакомством маленькой Чихэро. Сейчас Чи расплатилась и принялась за тесто; на вкус это было всё равно что жевать соломенную циновку.

***

— Что такое «тайяки»? — спросил Миша, разглядывая чёрно-белый брелок. Голова панды держалась на паре нитей, материя на пузе облезла, и пальцы то и дело натыкались на катышки.

— Печенье, похожее на жареного карася со сладкой начинкой.

— Интересно, — Миша достал телефон и в несколько щелчков нашёл изображения тайяки. — Токийский стритфуд… полубисквитное тесто. Похожие на наши оладушки! Это такие пышные лепёшки на кефире.

— Аа, — безразлично произнесла Чи, витая в прошлом. Она завороженно глядела, как Миша ловко вращает в пальцах металлическое кольцо. Может быть, вспоминала, как сама терзала брелок, узнав, что завалила экзамен.

Он вложил в её руку несчастный комок фетра и спросил:

— Так ты из-за отца ушла из дома? Из-за того, что не поступила в институт?

— Не знаю… Может быть. Наверное, это было последней каплей. Я же была отаку. Все говорят, что отаку — странные. Не от мира сего.

***

Уже стоя на пороге, одиннадцатилетняя Чи засунула в рюкзачок бэнто с обедом, накинула капюшон и выскочила под тёплый весенний дождь. Пряди-«усики» по сторонам лица быстро намокли и закудрявились, не успела она помахать матери от ворот.

За оградой начинался большой мир. Чихэро прошла пешеходный мост над шоссе, миновала торговый центр, глубоко вдохнула и пулей проскочила крытую бетонную галерею, над крышей которой грохотали поезда, а с обеих сторон теснились закусочные. Здесь было тесно, шумно и сильно пахло жареной рыбой. Рюкзак стучал по спине, пока, затаив дыхание, Чи бежала сквозь душный пар жаровен. Специи, масло, рыбки-тайяки, сладкий картофель, куриные потроха…

Наконец Чи выбежала из бетонного тоннеля и полной грудью вдохнула дождливый воздух. Ещё одна тропинка, знакомые качели, а впереди — Чёрно-Белая Стена. По ту сторону Стены шумел мусоросжигательный завод, но Чихэро отпугивал не запах. Пугала сама Стена, изрисованная чёрной паутиной трещин, чешуек и ячеек. Сквозь тонкие и жирные нити аспидной краски выглядывали чьи-то глаза, тянулись тонкие руки… Если в длинной бетонной закусочной Чи старалась не дышать, то, пробегая мимо стены, зажмуривалась и скрещивала пальцы.

Когда бело-голубая труба громадного завода исчезла в редком тумане, перед ней встала последняя преграда на пути к школе. Из-под намокших ветвей сакуры на неё хмуро наплывала общественная баня с изогнутой крышей и красно-белыми фонарями под карнизом. Сегодня фонари расплывались в каплях дождя, и крыльцо казалось входом в страшное подземное царство Ёми. Чихэро ещё крепче скрестила покрасневшие пальцы и, скользя по лужам, побежала вперёд, вперёд, мимо красных и белых фонарей, мимо солдат, куривших в стеклянной будке, мимо каменных стен вокруг внутреннего двора…

В горячке бега Чихэро не сразу поняла, что скользкий асфальт уходит из-под ног. И вот она уже кубарем летит вперёд, зажмурившись, в отчаянии выставив перед собой ладони…

***

— Кожу содрала до мяса, — вздохнула Чи усаживаясь за стол и одёргивая яркую клеёнку в мелкий цветочек. — Целый месяц разгуливала в бинтах по локоть. Да ещё и руку сломала. Зато две недели не ходила в школу, представляешь? Самые лучшие школьные деньки.

Она снова вздохнула. Миша хотел спросить: «Ностальгия?», но не вспомнил, как это по-японски. Чи пожала плечами и слабо улыбнулась, собирая клеёнку в складки. Потом потянулась к чашке, не убранной кем-то — наверняка Ковалевским — ещё с завтрака. К ручке был примотан чайный пакетик, а на дне болтались остатки заварки.

— Сентя? Маття? — спросила она, заглядывая в чашку. Миша не сразу сообразил, что Чи имеет в виду.

— Это чай. Просто чай.

— Сентя?

— Ааа! Сенча? Нет, не сенча и не мате. Простой чёрный чай, — Миша забрал у неё чашку, понюхал, — и не самый свежий. Тебе заварить?

Чи поморщилась, но кивнула. Миша подумал, что она всё ещё не отошла от «мешочков радости», которыми её угощали в Санья. Налил отфильтрованную воду в чайник и поставил на плиту.

— Скоро закипит. Ну а что было потом? Когда ты сидела дома со сломанной рукой?

— О. — Чихэро улыбнулась. — Тогда-то я стала отаку.

***

Мать Чихэро прожила в Японии три четверти жизни, оставаясь в душе типичной европейкой. Когда дело дошло до воспитания дочери, Мори оку-сан быстро поняла: она не восточный родитель. Воспитывать ребёнка в постоянном стремлении к идеалу, поощрять конкуренцию, проводить с ним бесконечные часы над домашней работой… Но затем воспитание дочери взял в свои крепкие руки Мори-сан. Он заставлял Чихэро корпеть над учебниками и усердно заучивать иероглифы, а когда однажды она показала второй результат в классе, решая примеры на умножение, он занимался с ней каждый вечер шесть недель подряд, пока все школьные товарищи не остались далеко позади в мастерстве быстро считать в уме.

Мори-сан советовался с коллегами и подолгу выбирал лучшие в районе дзюку — курсы и репетиторов, пока мать Чихэро покупала дочери игрушки и кукол. Мори-сан наказывал жене оставлять Чи без ужина, если она не проявит достаточного прилежания в домашней работе, зато по утрам Мори оку-сан тайком от мужа клала в бэнто плитки шоколада. Так что, стоило Чи, благодаря сломанной руке, вывалиться ненадолго из роли ребёнка-тигрёнка в ежовых рукавицах японского отца, как она попала в тепло и покой забот обыкновенной европейской матери. Просыпалась поздно, завтракала пирожками с какао и дни напролёт, до самого прихода Мори-сан, возилась с куклами и журналами, которые приносила ей мать.

***

— У меня было много деревянных кукол. Они называются кокэси — слышал? А ещё были тряпичные куклы — звери, птички. Однажды отец пожурил меня за то, что я не занимаюсь не мелодике. Я пыталась объяснить, что болит рука, но он и слушать не хотел. Говорил, тренируйся одной рукой. Я проплакала весь вечер. А утром…

— Погоди. Ты ходила в музыкальную школу?

— Нет, я посещала секцию кендо.

— Кендо? Что это? А на мелодике ты училась играть сама?

— На мелодике в школе учатся все малыши. А потом на уроках музыки учат играть на блокфлейте. Хотя в разных школах, конечно, по-разному.

— А у нас только песни на музыке поют… — рассеянно сказал Миша, вспоминая скрипящий пол музыкального кабинета, нарисованный на стене нотный стан и слабый неприятный запах, доносившийся туда от уборной.

— Так вот. Утром, после того, как отец отругал меня, мама принесла куклу, — продолжила Чи. — Красивую куклу с игрушечной скрипкой. Она сказала: вот видишь, Чи, эта куколка тоже учится музыке. Пока ты не ходишь в школу, вам будет веселее вдвоём. Мне понравилась кукла. Я назвала её Ринка, но потом прочла на коробке, что её имя — Канария, и это персонаж манги «Девы Розена». Я попросила у мамы купить её, но мама сказала, папа опечалится, если узнает, что вместо учебников я читаю комиксы.