Чтение онлайн

— Я тоже пойду, — ответила она.

— И я, — раздался голос от дверей.

При звуке его Джиб резко повернулся.

— Снивли! — закричал он. — А ты-то что тут делаешь?

Трапезничал епископ скромно — чашка кукурузной каши и ломтик бекона. Держа в строгости свою плоть, он ощущал, как воспаряет его дух, и тем самым он подает пример своей немногочисленной пастве. От природы он обладал хорошим аппетитом, и был рад появлению гостей. Это давало ему возможность и самому насытиться и, оказав гостеприимство, поддержать добрую славу Церкви.

На стол был подан жареный поросенок с яблоком во рту, покоившийся на блюде, груды овощей, ветчина, седло дикого барашка, гусиная грудка и яблочный пирог. Были к тому же свежие пирожные и пироги, горячий хлеб, глубокие блюда с фруктами и орехами, сливовый пирог, залитый ромом, и четыре перемены вин.

Отвалившись наконец от стола, епископ вытер рот льняной салфеткой.

— Вы уверены, что больше ничего не хотите? — спрашивал он гостей. — Я не сомневаюсь, что повар…..

— Ваша милость, — сказал Снивли, — нам остается только испустить дух. Никто из нас не привык ни к изысканной пище, ни к такому ее обилию. За всю мою жизнь мне не приходилось сидеть за таким столом.

— Ну, ну, — сказал епископ, — гости бывают у нас не так уж часто. И мы считаем своим долгом принять их как должно, конечно, насколько позволяют наши скромные запасы.

Откинувшись на спинку стула, он погладил себя по животу.

— Когда-нибудь, — сказал он, — этот неиссякаемый аппетит прикончит меня. Я никогда не чувствовал себя достаточно свободно в шкуре церковника, хотя старался изо всех сил. Я умерщвлял плоть и муштровал свой дух, но страсть к пище была сильнее меня. И годы не утихомирили ее. — Он помолчал, затем продолжал: — Как бы я не осуждал ваши намерения, во мне растет страстное желание отправиться в путь вместе с вами. Чувствую, что в пути найдется место для смелых деяний и воинских подвигов. И если сейчас кажется, будто тут царит мир, не стоит забывать, что в течение столетий здесь был форпост империи, противостоявший набегам с Затерянных Земель. Башня сейчас наполовину разрушена, а в свое время она была величественной сторожевой вышкой. Но даже когда не было башен, здесь возвышалась живая стена: человеческая плоть и человеческое мужество противостояли грабительским набегам диких орд из Затерянных Земель.

— Ваша милость, — подчеркнуто вежливо сказал Снивли, — ваша история, хотя вы исчисляете ее столетиями, слишком свежа. Были времена, когда существа, входящие в Братство, и люди жили бок о бок, дружили и сотрудничали. И так было до тех пор, пока люди не стали вырубать наши леса, валить священные деревья и запахивать зачарованные долины; пока не стали строить дороги и города — лишь тогда появились враждебность и злоба. И, если откровенно, вы не имеете права говорить о набегах и грабежах, ибо это были люди, которые…

— Человек имеет право вести себя на земле так, как он того желает, — сказал епископ. — У него есть святое право приспосабливать ее для наилучшего использования. А безбожные создания, подобные…

— Не безбожные, — возразил Снивли. — У нас был священные рощи, пока вы не вырубили их, были феи, которые танцевали на зеленых лужайках, пока вы не превратили их в пашни. Даже такие крохотные безобидные создания, как эльфы…

— Ваша милость, — сказал Корнуэлл. — Боюсь, мы слишком утомили вас. Среди нас есть только два человека, которые могут претендовать на звание христиан, хотя я отношусь к своим спутникам как к честным и благородным друзьям. Я рад, что они вызвались идти со мной в Затерянные Земли, хотя и испытываю определенные опасения, потому…

— Думаю, что ты прав, — сказал епископ, проявив несколько больше юмора, чем от него можно было ожидать. — Как бы там ни было, каждый из вас стоит один другого. Мы должны поговорить кое о чем ином. Я понимаю, сэр Ученый, что вы хотите найти Старцев лишь для того, чтобы удовлетворить любопытство вашего разума. И предполагаю, что мысль эта родилась в результате усиленного чтения.

— Чтение — дело непростое, — сказал Оливер. — Я много ночей наблюдал за ним, видел, как он сидит, согнувшись за столом в библиотеке, и перечитывает древние рукописи, добираясь до книг, к которым столетиями никто не прикасался. Он сдувал с них накопившуюся за долгие-долгие годы пыль, напрягал зрение при свете огрызка свечки. Ведь по бедности он должен был использовать свечи до последнего! Зимними месяцами холод пробирал его до костей, потому что здание университета и особенно библиотека — это сборище старых каменных глыб, которые насквозь продуваются ветром.

— Скажи нам, пожалуйста, — обратился епископ к Корнуэллу, — что же ты там нашел?

— Не очень много, — ответил Корнуэлл. — Фраза здесь, несколько слов там. Но их хватило, чтобы убедить меня: Старцы — не миф, как полагают многие. Есть одна книжечка, очень тоненькая и неполная, посвященная языку Старцев. Я могу говорить на их языке, правда, слов я знаю немного, но уж сколько их там было. Не знаю, таков ли на самом деле их язык. Не знаю даже, существовал ли он вообще. В нем нет ни точности, ни оттенков мысли, которые обычно присутствуют в языке. И тем не менее, я не могу считать, что под этим трудом ничего нет, никакого основания. Конечно, человек, написавший книжку, был убежден, что язык Старцев существует.

— А нет ли там намеков, каким образом он пришел к этому выводу? Он не объясняет, как он сам усвоил язык?

— Не объясняет, — ответил Корнуэлл. — И мне пришлось верить ему на слово.

— Но ведь это не очень весомый предлог, чтобы пуститься в такое путешествие, — сказал епископ.

— Мне его хватило, — сказал Корнуэлл. — А другим он, конечно, может казаться пустяковым.

— Для меня этот повод тоже достаточно веский, — заметил Оливер. — Если нет больше ничего другого, мне хватит и этого. Я не могу всю жизнь быть только гоблином-чердачником. Когда я вспоминаю свою жизнь, то вижу, что ничего не добился.

— Мне кажется, Оливер, что я понимаю тебя, — сказал Корнуэлл. — Есть что-то такое в университете, что проникает в кровь. Это место не принадлежит миру, в нем есть примесь чего-то нереального. Даже, возможно, нездорового. Стремление приобрести знания становится целью, не имеющей ничего общего с реальностью. Но я беспокоюсь о Джибе и Хэле. Я сам могу доставить топорик на место.

— Ты так считаешь, потому что не знал отшельника, — возразил Джиб. — Он так много делал для всех нас, и мы перед ним в большом долгу. Глядя на скалистый утес, на котором была его пещера, мы понимали, что пока он там, жизнь будет лучше. Не могу сказать тебе, почему мы так считали, но так оно и было. Я сидел рядом с ним в последний час его жизни. И когда жизнь покинула его, я закрыл его одеялом, скрыв его лицо от мира. Я возвел стенку перед пещерой, чтобы спасти его тело от волков. И теперь я должен сделать для него последнее. Понимаешь, ни кто иной, как я, должен это сделать. Он доверился мне, и я должен сдержать слово.

— Понимаю, — неловко вступил в разговор епископ, — что я не в силах предостеречь вас от того пути, на котором вам снесут, головы, — и слава Богу, если их вам только снесут с плеч. Но я не могу понять, почему это невинное создание, эта девушка Мэри…

— Ваша милость, — сказала Мэри, — вы не можете понять, потому что я вам ничего не рассказала. Когда я была совсем маленькой — едва только на ноги встала — как-то я ковыляла по тропинке, а натолкнулась на одну пожилую пару. Они взяли меня к себе. Многим я рассказывала свою историю, но умалчивала, что часто пыталась понять, откуда я шла. А тропинка-то вела из Затерянных Земель…

— Но ты же не считаешь, что ты родом из Затерянных Земель, — изумился епископ. — Это просто невозможно.

— Временами я так и думаю, — сказала Мэри. — Порой я кое-что вспоминаю. Старый дом на холме и мои странные друзья по играм, которые так и молят, чтобы я их узнала, но мне это не удается. До сих пор не знаю, кем или чем они были.

— Тебе и не надо знать, — сказал епископ.

— А мне, ваша милость, кажется, что надо, — возразила Мэри. — И если я сейчас этого не выясню, то мне уже никогда не удастся…