Чтение онлайн

Известная сопоставляемость образа коня с образом ладьи подтверждается показаниями письменных источников и археологии. Легенда об Олеговых кораблях на колесах, использованных как военная хитрость при осаде Царьграда, соответствует западноевропейской легенде о медных конях на колесах, использованных с той же целью; исследователи резонно полагают, что медный конь здесь является кеннингом боевого корабля, принятым в поэзии скальдов (Рыдзевская 1978: 179–180). Чрезвычайно показательно варяжское погребение, раскопанное у Ладоги: оно совершено в ладье, около носа которой захоронены как бы впряженные в нее два коня; погребения знатных русов в X в. часто совершались в ладье или с конем.

В целом можно реконструировать следующую картину. Скандинавы восприняли в восточнославянской (и славяно-балтской) среде религиозную систему из бога Перуна и демона Волоса (Велеса). Эти существа были в известной мере антиподами, поклоняться одновременно обоим было не принято, но в известных случаях, особенно во время дела, исход которого был неясен, следовало призывать обоих. Видимо, подобную пару мифических существ имеет в виду и Гельмольд, когда сообщает о прибалтийских славянах: «Во время пиров и возлияний они пускают вкруговую жертвенную чашу, произнося при этом <…> заклинания от имени богов, а именно доброго бога и злого, считая, что все преуспеяния добрым, а все несчастья злым богом направляются. Поэтому злого бога на своем языке называют дьяволом, или Чернобогом» (Гельмольд I, 52). Нигде более не упоминаемый, нигде не бывший объектом культа, по косвенным признакам (через черный цвет) сопоставляемый лишь с Триглавом, который, кстати, обитал в источнике, Чернобог представляется существом одного разряда и характера с восточнославянским Волосом/Велесом и чешским Велесом, также сопоставляемым с чертом. Таким образом, Перун и Велес изначально разъединены в культе, но соединяются (для пользы дела) в особых случаях при наличии опасности в заклинании, вариантом которого является и клятва в верности договору.

Естественно, что когда речь идет о киевских богах, о постоянных верховных покровителях князя, дружины и Русской земли, то Волосу среди них нет места. Не нужен он и при спокойном течении переговоров и заключении договора, основной текст которого согласован в Киеве и в Киеве же утверждается. Но когда договор заключается за морем, когда и войско и добычу еще надо провезти по опасному морю домой, помощь Волоса необходима. И именно с наступлением эпохи морских походов Волос-змей, бывший и ранее у славян божеством, живущим в воде (в том числе и в «море»-озере), и хозяином скота, становится (не без воздействия образа скандинавского морского змея-дракона) божеством собственно моря и покровителем «морского скота» – всех этих конеголовых и оленеголовых (а иногда и змееголовых) кораблей. Происходит развитие образа, кстати отнюдь не уникальное: как известно, в древности греческий Посейдон был божеством хтоническим («колебатель земли»), покровителем коневодства, богом-жеребцом (от него Деметра родила коня Арейона, а горгона Медуза – коня Пегаса), и лишь позднее, в эпоху морских походов греков, он стал по преимуществу богом моря и мореплавания, сохранив частично и свои древние функции и атрибуты. В процессе подобной эволюции мы застаем и образ древнерусского Велеса/Волоса. Не исключено, что особое положение Волоса при заключении договоров вдали от родины было укреплено знаменитым эпизодом с кораблями на колесах, когда дети водной стихии, «кони моря», решили исход войны в пользу русских.

Известное противостояние Перуна (бога верха, дружины, оружия, небесного огня-золота) и демонов низа, воды, покровителей скота выявляется при анализе известного рассказа ПВЛ о низвержении идолов богов из языческого пантеона Руси при Владимире в 988 г. Как известно, «на холму вне двора теремного» Владимир в 980 г. поставил «Перуна <…> и Хорса, Дажъбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь». При свержении же идолов «повеле кумиры испроврещи, ови исещи, а другие огневи предати. Перуна же повеле привязати коневи къ хвосту и влещи по Боричеву на Ручай <…>. Влекомому же ему по Ручаю к Днепру, плакахуся его невернии людье <…> и привлек же, вринуша и в Днепр», после чего были посланы люди, которые должны были не давать Перуну пристать к берегу, пока он не пройдет пороги. Поражает сложный и дифференцированный ритуал расправы над идолами. В целом реконструируется следующая картина: божества, идущие по значению и порядку непосредственно за Перуном, во всяком случае Хорс и Дажьбог, о связи которых с культами небесного огня имеются определенные свидетельства, были изрублены, так как по природе своей не были подвержены действию огня; какие-то другие божества, во всяком случае стоящая в конце ряда Мокошь (что говорит о невысоком положении этого единственного женского божества в языческом русском пантеоне), были сожжены как божества, не связанные с культом огня; возможно, что Мокошь была, как многие женские божества, соотносима с культом деревьев. Природа же верховного бога Перуна была неуничтожима ни холодным оружием (он сам бог оружия, сечи, ударов), ни огнем (он сам бог небесного огня, злата), и поэтому его предали скоту и воде, его извечным антиподам. Он был привязан к хвосту коня и влеком в ручей, потом по ручью в Днепр, потом проведен за пороги с явным расчетом, что дальше его вынесет в море. Мы не думаем, что в данном случае Перун был предан на уничтожение именно Волосу, который, судя по некоторым данным, в то время занимал особое положение в религиозной практике. Скорее Перун был предан исконно враждебной ему водной стихии и амбивалентному скотскому, конскому началу; не исключено, что этот обряд имел в виду низведение Перуна на уровень «нижних богов», соответствующих христианским «бесам». Если князь Олег погиб от коня и змея, то его покровитель Перун был предан коню и воде [2] .

Сам же Волос, судя по сообщению Якова Мниха, возвысился в позднеязыческий период в Киеве до положения божества, имевшего своего идола и свое место поклонения – на берегу Почайны, куда, по свидетельству этого автора, он и был сброшен. Не отказываясь от давно отмеченной связи местоположения идола Волоса с идеей низа, отметим, что река Почайна в Киеве соответствовала Золотому Рогу в Константинополе, т. е. была гаванью, где приставали гости и послы, приехавшие в Киев из-за моря, что лишний раз говорит о связи этого «скотьего бога» на позднем этапе его существования с комплексом море – корабль.

«Змеескотский» облик скандинавских и древнерусских кораблей, реконструируемый на основе скандинавских и западноевропейских аналогий, может быть дополнен еще одним элементом. В миниатюре Радзивилловской летописи, иллюстрирующей победу Олега под Царьградом, корабли изображены с птичьими головами. Поскольку речь идет о боевых кораблях, то ясно, что носы их были украшены в виде голов хищных птиц (сокола или орла), что, по мнению миниатюриста начала XIII в., соответствовало реальности X в. В связи с образом змее-ското-корабельного бога Волоса вспомним известный по ряду былин образ русского «Сокола-корабля», отличающийся ярко выраженной зооморфностью (птичьи, конские, турьи, змеиные черты, отмечаемые при его описании). Один этот пример уже говорит о чрезвычайной «фольклорной продуктивности» очерченного круга образов.

Итак, на основании проведенного исследования можно утверждать, что в поздней общеславянской и языческой древнерусской мифологии и обрядовой практике, наряду с кругом «светлых мужских богов», где за доминирующим Перуном просматривается фигура древнего бога неба Сварога, существовали еще два ряда связей: 1) «демоны» мужского рода (один из которых вырос в фигуру киевского Волоса); змееобразность или зверообразность их облика (особенно определенно это относится к Волосу), связь их с понятием низа, с животным началом, с культом водной стихии, известная «оппозиционность» к верхним, светлым богам; 2) женские божества невысокого ранга, связь представлений о женском, низшем, нечистом, связь культа женских божеств и женских образов с водой, известная оппозиционность женского начала «верхнему мужскому», воплощенному наиболее полно в образе Перуна. Непосредственное соприкосновение между отмеченными рядами связей на основе привлеченных источников может лишь намечаться ввиду сходства характерных элементов обоих рядов. Пожалуй, наиболее выразительно известное свидетельство киевского (полянского) летописца о древлянах. Оно помещено в недатированной части ПВЛ, т. е. отнесено ко времени до середины IX в., однако вполне соответствует реальности и X в. Особая враждебность, с которой относились друг к другу поляне и древляне, названные так, «зане седоша в лесех», привела к тому, что у полян (составивших ядро южной «Руси» и «Русской земли») в представлении о древлянах реализовался древний комплекс представлений о чужом, нечистом; при этом киевские летописцы соблюдали известную объективность, сообщая, что и поляне «жруще озером и кладезем и рощением, якоже прочий погани», и не приписывая древлянам жестоких предбрачных игрищ молодежи, которые имели место у вятичей, радимичей, северян. На фоне этого особого внимания заслуживает текст: «Древляне живяху звериньским образом, живуще скотьски: убиваху друг друга, ядяху все нечисто, и брака у них не бываша, по умыкиваху у воды девиця». «Нечистые-чужие» элементы образуют ряд: лес, зверь, скот, смерть, нечистая пища, брак, девица, вода. В этом ряду нет лишь образа змея, но вспомним, что дальним рубежом древлянской земли была Горынь, а фольклорного Змея величают Горынычем… Подтверждение реальности этого предполагаемого сопоставления содержится в восточнославянском фольклоре (в частности, в русских былинах), где представительницы женского начала находятся в особо тесной (зачастую любовной) связи с различного рода «змеями» и сами иногда проявляются как родственные «змеям» существа (былины о Вольге, Потыке, Добрыне, Алеше).

III. 5. Включение образа реки Дуная в мифологию и обрядовую жизнь славянства в VI–X вв. Когда славяне впервые достигли берегов Дуная, а позднее устремились через него на юг, неизбежное включение образа великой реки в мифологию и обрядовую жизнь могло стимулироваться тремя взаимосвязанными причинами.

А. Наличие у древнего, дославянского языческого населения Подунавья особого культа этой реки, засвидетельствованного в IV в. н. э. Мавром Сервием Гоноратом: «Авфидий Модест уверял, что он читал, будто у даков есть обычай при выступлении на войну не приниматься за дело прежде, чем известным образом хлебнут ртом воды из Истра на манер освященного вина и поклянутся не возвращаться в родные места, если не перебьют врагов» (SС II: 23).

Б. Сложившееся у римских христиан представление о Дунае как о священной реке, тождественной Фисону – первой из четырех рек библейского Эдема (или являющейся одной из его ипостасей). Уже неоднократно цитировавшийся Псевдо-Кесарий обозначает Дунай как «одну из четырех рек, текущих из райского источника, называемую Фисоном в нашем писании, у греков же Истром, у ромеев Данувис, а у готов Дунавис» (SС I: 717). В другом месте своего сочинения он сообщает, что Фисон называется у эфиопов и индов Гангом, у эллинов Истром и Индом, а иллиры и рипиане называют его Данувис.

Эта же традиция отчетливо проявляется в конце X в. и у Льва Диакона: «Истр, говорят, есть одна из рек, выходящих из Едема, называемая Фисоном, которая, протекая от востока, по непостижимой мудрости создателя, скрывается под землю, потом опять выходит из-под кельтских гор» (L. Diac. VIII, 1).

В. Чрезвычайно тесная связь всей хозяйственной жизни славян с реками, широко распространенное среди них почитание и олицетворение рек и источников не могли не привести при выходе славян на берега Дуная к сакрализации образа величественной, невиданных размеров пограничной реки, к которой «вся благая сходятся». Не вызывает сомнений, что Дунай должен был занять заметное место в системе женских водяных культов, однако источники дают некоторое основание судить лишь о подключении Дуная к сфере культов мужских, воинских. Имя этой реки было усвоено и употреблялось славянами преимущественно в форме мужского или, реже, среднего рода, что косвенно говорит в пользу мужского пола его персонификаций. О включении Дуная достигавшими его берегов русами в систему специфически мужской и воинской обрядности (как и у древних насельников его берегов – даков) сообщает все тот же Лев Диакон, посвятивший свое сочинение описанию войны Византийской империи со Святославом. Когда окруженные в Доростоле русы потеряли в битве много воинов, то, «как скоро наступила ночь и явилась полная луна на небе, россы вышли на поле, собрали все трупы убитых к стене и на разложенных кострах сожгли, заколов над ними множество пленных, и женщин. Совершив свою кровавую жертву, они погрузили в струи реки Истра младенцев и петухов и таким образом задушили» (L. Diac. IX, 6). Отметим, что обряды совершались после битвы, воспринимавшейся как частичное поражение, в трудной военной и политической ситуации, все культовые действа происходили ночью, при луне, жертвоприношения мертвым и богам отличались кровавостью и жестокостью и завершались утоплением петухов и младенцев в Дунае. Напомним, что знаменитое описание похорон руса у Ибн-Фадлана (922 г.) показывает, что обычно погребальный обряд совершался днем и не включал в себя ритуальное топление в воде. Поэтому включение в обряд таких реалий и действий, как ночь, луна, Дунай, утопление петухов и младенцев, обусловлено не потребностями обычного погребального ритуала, а вытекает из конкретной ситуации, в которой находилось войско Святослава, и говорит о том, что при трудных обстоятельствах русы обратились к божествам ночи, черноты, воды, низа, среди которых, видимо, числился (и не на последнем месте) некий «демон» Дуная. Вся ситуация обряда позволяет предполагать определенную функционально-образную родственность между предполагаемым «демоном» Дуная и Волосом русских договоров.

III. 6. Включение Дуная в круг представлений о землях изобилия, мирного существования и предков. Некоторые отрицательные и мрачные стороны, которые, видимо, существовали в мифологии и культе Дуная-реки у мужской половины славянства и русов, постоянно смягчались и нейтрализовались включением его в круг представлений о землях изобилия, мирного существования и предков.

У непосредственных соседей славян эпохи «движения на юго-запад» – гото-гепидских племен – ранее всего зафиксировано представление о «великом обилии» земли Ойум, которая помещалась в причерноморской черноземной лесостепи (и возможно, достигала Подунавья), куда готы передвинулись из Прибалтики. Однако после захвата новых, южных, действительно чрезвычайно плодородных земель пришельцы обычно (и готы, в частности) после первых успехов начинают испытывать новые трудности: психическая и экономическая акклиматизация, развитие социально-экономических отношений, приводящее к внутренним конфликтам, давление со стороны сильных соседей (степняки и античный мир). В связи с этим, а также на основе некоторых фундаментальных особенностей человеческой психики начинается идеализация «земли исхода», предшествующей «прародины», где к тому же обычно продолжает жить оставшаяся часть мигрировавшего этноса. С «землей исхода», превращающейся в сознании в сакрализованную «землю предков и их могил», устанавливаются сакральные (а также политические и торговые) связи. Реальность представлений такого рода в среде готской группы племен доказывается историей герулов, которые, уже достигнув Среднего Подунавья и осев там, вступили в закончившуюся их поражением войну с гепидами и лангобардами, после чего около 512 г. часть их покинула Подунавье и через нижнее дунайское левобережье, затем вдоль восточных и северных склонов Карпат, пройдя все земли славян и пустую пограничную область между последними и германцами, достигла Ютландии, а оттуда переправилась морем в древнюю «прародину», легендарную Туле – Скандинавию. Весьма вероятно, что именно герулы занесли на север южногерманскую эпическую традицию и им мы обязаны появлением в северном эпосе эпизодов, повествующих о событиях IV–V вв. в Поднепровье и Подунавье. Небезынтересно, что когда оставшиеся в Подунавье герулы захотели поставить во главе себя короля, то за ним отправили послов в Скандинавию, куда ушли все члены «королевских родов», что говорит об известном сакральном приоритете земли предков.