Чтение онлайн

– Пусть только персы посмеют напасть на невров, невры дадут им отпор. За скифов же биться невры не будут, - сказал юный вождь упрямо.

– Дарий разрушил крепости на Ниле, смел с лица земли города Вавилона. Невров персы раздавят и не заметят, как раздавили, - сказал вождь меланхленов.
– Но в одном невр прав. Дарий затеял поход против скифов, не против нас, и мы подождем. Так ли я говорю, вожди? Разве скифы нам друзья или братья, что мы должны проливать за них нашу кровь?

Скифы не раз совершали набеги на оседлые племена, живущие по краю степи, и три вождя коснулись подбородком груди, выражая согласие с вождем меланхленов.

От меланхленов Иданфирс отказа не ждал, другое дело - дикие тавры, живущие разбоем без суда и закона. Но спорить и уговаривать не приходилось. Каждый вождь принял решение.

– Что скажут наши соседи с восхода и юга?
– быстро спросил Иданфирс. Не хотелось ему и здесь услышать дурное.

– Я боюсь, что война вытопчет наши посевы и вырубит наши сады, сказал вождь гелонов и трижды дунул на бобровый воротник своего кафтана, отгоняя зло.
– Чтобы этого не случилось, гелоны выступят вместе с войском будинов и скифов.

– Гелоны могли бы укрыться в своих лесах и отсидеться в болотах, но они не хотят уподобиться бобрам или лягушкам!
– воскликнул вождь савроматов.
– Ну а нам, и подавно, точить мечи. Если савроматы отступят, то женщины смогут плевать им в лицо. Презирая мужчин, они пойдут на врага сами.

Племя савроматов, занимавшее землю за рекой Танаисом [Танаис древнее название Дона], к северу от впадины Меотийского озера [Меотийское озеро - древнее название Азовского моря], вело свой род от женщин воительниц - амазонок. Савроматские женщины, сохраняя стародавний обычай, охотились вместе с мужьями, стреляли из лука, скакали в седле и носили мужскую одежду.

– Правильно, савромат!
– сказал Иданфирс.
– Если будет нужда, и наши женщины сядут в седло и повесят на пояс горит, а не золотые безделки, Иданфирс кивнул в сторону молодого вождя невров, с ног до головы увешанного украшениями и талисманами из волчьих клыков, оправленных в золото.
– Ступайте, - сказал он вождям, не пожелавшим присоединиться к союзу, - и журавли, пролетевшие сейчас над священным Мечом, протрубят во всех стойбищах и селениях о трусости пяти вождей.

– Не время тебе, заносчивый скиф с чашей у пояса, смеяться над кем бы то ни было, - сказал вождь меланхленов, вставая.

Вожди-отступники созвали свои дружины и, не простившись, не пожелав друг другу долголетия, разъехались в разные стороны.

– Осталось четверо, - сказал вождь будинов. Он загнул большой палец и поднял ладонь.
– За нами будины, скифы, гелоны и савроматы. Это немало, потому что все будут биться насмерть.

– Персов - гора, нас - четыре горстки, - сказал Иданфирс.
– Что толку погибнуть, а земли и скот оставить врагу?

– Как же еще померить нам силы с персами?
– удивленно спросил буддин.
– Что предлагаешь ты вместо битвы?

– Ловушку.

– Иданфирс рассчитал верно, - сказал вождь гелонов.
– Кибитки с женщинами и детьми и весь скот, кроме необходимого, отправим на север, сами же помотаем персов по степи и лесным чащобам, пока с голоду не перемрут.

– Отступать, заманить врага, держась от него на расстоянии одного перехода, сжигать траву, засыпать колодцы. Согласны действовать так, вожди?
– спросил Иданфирс.

Вожди опустили на грудь подбородки.

Иданфирс отвязал от пояса окованную золотом чашу. Эта чаша была наследством отца и деда, знаком и символом царской власти над степными кочевниками-скотоводами.

Скифы вели свой род от Таргитая, сына верховного бога Папая, и змееногой богини, обитательницы пещер. Таргитай взял змееногую в жены. От этого брака родились три сына. "Кого из них выберешь наследником?" спросила богиня. "Того, кто натянет мой лук и опояшется моим поясом с чашей на конце пряжки", - ответил герой Таргитай. Два старших сына силились-силились, лук натянуть не смогли, только себя изувечили. Младшему сыну, по имени Скиф, подвиг как раз по плечу пришелся. Он лук натянул и отцовским поясом с чашей как надо опоясался.

"Тебе и царем быть", - сказала мать.

С той поры прошла ровно тысяча лет, и тысячу лет цари скифов носят на поясе золотую чашу.

– Скрепим договор, как положено, кровью, - сказал Иданфирс и налил в чашу вино.
– Сила нашего союза будет на вечные времена, потому что клянемся не в открытой степи, не под деревом или на две балки, а близ священной горы Меча.

Вожди поднялись. Каждый вынул из ножен свой акинак, закатал рукав куртки или кафтана. В чашу брызнула кровь, раздались слова клятвы в вечном союзе четырех племен.

Потом все разъехались. Иданфирс со своей дружиной остался один. Он приблизился к самой горе - свидетельнице союза. Эта была не скала, и не холм, поросший деревьями. Гору составили груды хвороста, нагроможденные до неба. На вершине, задевая облака рукоятью, гордо высился Меч - бог войны и кровавой потехи. Когда шли бои, ему приносили в жертву по одному человеку от каждой сотни захваченных в плен. И если пленных было так много, что мокрый от крови хворост оседал до земли, поверх старых груд громоздили новые, и бог, живший войной, по-прежнему вздымал железную рукоять в синее небо.

– Клянусь богиней Табити и богом Папаем!
– крикнул Иданфирс Мечу. Кровь врагов напитает твой хворост! Залогом пусть будет это.
– Иданфирс направил лук кверху и спустил далеко отведенную тетиву. Стрела унеслась в небо, выше Меча, к белым, недвижно висевшим тучкам.

– И это!
– раздалось на вершине.

К ногам Иданфирса упали три связанных вместе скальпа. Стоявшие рядом дружинники отшатнулись. Иданфирс посмотрел наверх. С той стороны, где вершина имела доступ, а не срывалась отвесно, спускался, сутулясь, высокий седой человек.

– Старик!
– вскричал Иданфирс изумленно.
– Снова Старик!

– Прикажешь схватить?
– спросил Палакк, предводитель дружины.

– Постой, не уйдет. Поглядим, что примется делать.

Старик легко спрыгнул на землю, словно груз прожитых лет не придавил ему плечи, и приблизился не торопясь.

– Что ты делал на священной горе, Старик?

– Шит силой наполнял.

Старик протянул Иданфирсу круглый железный щит. В глаза ударил слепящий луч. Его метнула пантера - владычица щита. Она стояла, выпрямив лапы, в середине железного поля. Огненный глаз сверкал злобой, в ощеренной пасти торчали клыки, острые, как нетупеющие акинаки. Бешенством раздувались круглые ноздри.