Чтение онлайн

Отец проводит руками по его лицу. Просто мне бы ужасно не хотелось думать, что ты — там, в Сибруке… Ну, понимаешь… Мы хотим, чтобы ты был доволен, если можешь, Дэнни, вот и все.

Пап, я доволен.

Конечно. Ладно. Я знаю.

Крепко держись за стул, высиди все до конца. Таблетки — в ящике стола, в твоей комнате.

Ладно. Отец поднимает руки. Ну тогда, наверно, посмотрим, как оно будет дальше. Он невесело улыбается. Конец допроса, говорит он.

Ты встаешь, чтобы уйти. Внутри тебя холод и пустота, как разрушенный замок, где свищет ветер — уууу-шшшшшшш-уууу-шшшшшш.

Эй, кстати, я думал завтра после работы сходить в бассейн — не хочешь со мной?

М-м-м… нет, спасибо.

Тебе не нужно тренироваться перед заплывом?

Нет. Тренер сказал, что это необязательно.

Правда?

Ну да, он сказал, что лучше немного отдохнуть от тренировок. Я могу вывести Догли на прогулку. Пошли, мальчик. Он надевает на пса ошейник с поводком, и Догли неохотно встает с подстилки.

Хуже всего ночи. Фейерверки взрываются, как кассетные бомбы; крики за стенами — будто снаряды, разрывающиеся прямо у тебя в сердце. Но в самом заветном тайнике памяти — там, где ждет Девушка с Фрисби, — там все по-прежнему. Ее руки, ее волосы, ее глаза, ее голос, поющий ее тайную песенку, — все это подхватывает тебя вихрем и уносит за собой; ты снова теряешься в ее боковых восьмерках, и вся окружающая реальность тает, обращаясь в сон.

Эта неделя — каникулы в середине семестра — кажется самой длинной неделей в жизни Говарда. Никогда еще дом не казался ему таким маленьким, таким тесным — будто подземный бункер, где вместе с ним заперта пуля, со свистом отлетающая рикошетом от стен — день за днем, час за часом. Губы уже болят от обязанности постоянно рассеянно улыбаться; мышцы трясутся от необходимости поддерживать тело в сгорбленной позе на диване; любой повседневный разговор похож на жонглирование огнем, а простейший вопрос Хэлли (“У нас есть молоко?”) ввергает его в какую-то душевную преисподнюю, и все его синапсы в панике загораются, чтобы выдать какой-то ответ, прежде чем пауза слишком затянется. На второй день он уже подумывает, не повалиться ли ей в ноги, не сознаться ли сразу во всем — просто для того, чтобы положить конец этому мучительному истязанию своей нервной системы.

Но потом он обнаруживает обходной маневр. В понедельник утром, решив, что хватит уже противоборствовать Автоматору, он отправляется в школьную библиотеку и берет две книжки об истории Сибрука, чтобы приступить к порученному ему исследованию для концертной программы. Обе книжки написаны одним и тем же священником, плохо владевшим пером, и на редкость скучны, — но, пока он занят чтением, Хэлли его не трогает. Он проводит два дня подряд, блаженно окунувшись в отупляющие подробности сибрукского прошлого; дочитав эти книжки, он возвращает их в библиотеку и справляется у страдающего псориазом брата-библиотекаря, нет ли еще каких-нибудь книг о школе. Брат отвечает, что нет. Говард некоторое время пребывает в растерянности. А потом его осеняет. “А о Первой мировой войне?” — спрашивает он.

В библиотеке оказывается семнадцать книг, посвященных Первой мировой. Говард забирает их все. Дома он усаживается за стол в гостиной и, отгородившись стеной из книг, с углубленным, сосредоточенным видом погружается в чтение; он даже держит наготове коробку со свечками — на случай, если из-за строительных работ на месте Научного парка снова отключится электричество.

— Ты, похоже, всерьез этим всем увлекся, — замечает Хэлли, бросая взгляд на стопки книг с суровыми, мрачноватыми обложками.

— Да, знаешь, это для ребят, — отвечает он рассеянно и всматривается в страницу, чтобы сделать воображаемую пометку.

Оставшуюся неделю он занят только чтением. Учебники и художественные рассказы, элегии и забавные байки, свидетельства очевидцев и затхлые кабинетные рассуждения, — он читает все подряд; и на каждой странице он видит одно и то же — белое тело мисс Макинтайр, распростертое перед ним, ее губы, ищущие его губы, ее опьяненные, полузакрытые глаза.

Ему страшно хочется поговорить с ней. Ее отсутствие, его бессилие дотянуться до нее мучительны. Однажды вечером он решается рассказать Фарли о том, что случилось, — просто для того чтобы произнести вслух ее имя; и даже бегло обрисовав случившееся по телефону, он снова чувствует, как по нему пробегает электрический разряд той ночи, вместе со странной примесью стыда, гордости и стыда за эту гордость. Но Фарли, похоже, совсем не разделяет его чувств. Напротив, он реагирует на эту новость как-то мрачно, словно Говард сообщил ему о чьей-то неизлечимой болезни.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю, — говорит Говард.

— А как быть с Хэлли?

— Не знаю. — Это вопросы, которые он даже сам себе боялся задавать. Зачем Фарли их задает? — Мне кажется, я влюблен в Орели. — Говард осознает это только сейчас, произнеся эти слова вслух.

— Нет, Говард! Ты с ней едва знаком.

— Да какая разница?

— Есть разница, и очень большая. Ты прожил с Хэлли уже три года. Если ты сейчас все испортишь, попомни мои слова: ты еще раскаешься.

— Ну и что ты предлагаешь делать? Притворяться, что ничего не было? Просто похоронить свои чувства? Так, что ли?

— Я говорю тебе лишь то, что ты и сам знаешь: вся эта история с Орели — просто фантазия. Это фантазия, и ты сам это понимаешь. Теперь, раз ты получил удовольствие, забудь обо всем этом. Ты еще ничего не рассказывал Хэлли?

— Нет.

— Хорошо, и не рассказывай. Знаю по опыту, что честность в таких вещах не самая разумная политика. Просто заляг на дно, пока буря не уймется. Если она будет спрашивать — все отрицай.

Говард злится. Сколько таких “фантазий” Фарли он выслушал за свою жизнь? Он все уши Говарду прожужжал, рассказывая то о новой официантке в кондитерской, то о новой ассистентке в аптеке, о девушке с каким-то невероятным бюстом в интернет-кафе, — и обо всех о них, покоренных или, что бывало чаще, нет, он начисто забывал уже через две недели. Кто он такой, чтобы читать ему проповеди? Кто он такой, чтобы утверждать, что истинно, а что — нет? Говорить Говарду, что он чувствует, а чего — нет? Только потому, что ему нравится иметь друзей, которые ведут правильную жизнь, нравится приходить в гости в уютный дом, чтобы уютно там обедать и рассказывать свои буйные истории, наслаждаясь в течение вечера стабильностью и рутиной, зная, что самому ему не нужно терпеть все тяготы этой трясины, эти бесконечные ограничения и критику…

Однако позже, когда обида утихает, Говард признается себе, что Фарли не так уж и неправ. Да, мисс Макинтайр прекрасна; да, то, что произошло в кабинете географии, было потрясающе и заоблачно. Но действительно — значило ли это хоть что-нибудь?

Он снова полулежит на кушетке, обложившись книгами; в другом конце комнаты Хэлли стучит по клавиатуре компьютера, а над ее плечом — сгусток сигаретного дыма: призрак близкого человека.

Люди порой вытворяют безумства, Орели сама так говорила. Они совершают случайные поступки — просто чтобы переступить границу, ощутить свободу. Но такие мгновения обычно самодостаточны, они не имеют последствий. Они никак не связаны с тем, кто ты есть, они не являются жизнью. Жизнь — это не потребность совершить какой-то случайный поступок, чтобы ощутить себя свободным. Вот что такое жизнь: эта гостиная, эта мебель и безделушки, которые они с Хэлли выбрали и оплатили медленными часами своей работы, все эти капризы, которые оказались им по карману.

— Ты о чем-то глубоко задумался, — говорит Хэлли, поднимая взгляд от компьютера.

— Просто перевариваю кое-какие факты, — говорит он.

Она встает с места:

— Хочу приготовить себе фруктовый коктейль. А тебе сделать?

— Спасибо, было бы здорово.

Жизнь и место для жизни — или мгновенный порыв страсти? Взрослый человек вряд ли станет долго колебаться, встав перед таким выбором. Убедившись, что он теперь на верном пути, он пытается подойти к этой дилемме математически, мысленно выстроив уравнение, чтобы доказать себе все, не оставив места сомнениям. На одну чашу весов он кладет свои отношения с Хэлли, учитывая все привходящие факторы — свое одиночество до встречи с ней, жертвы, на которые она пошла ради него, их относительное счастье друг с другом, а также более отвлеченные понятия — такие как верность, честность, доверие, — словом, все ценности добропорядочного человека. А на другую чашу…