Чтение онлайн

— Мы-то не перестанем, — замечает парень. — Да только птицы сами споро её из гнезда выбросят.

— А матери нерадивые в голодный год детей своих болезных под кусты лесные бросают, — пожимает плечами Бая. — И всегда мы были теми, кто к себе их забирает — или ты предлагаешь на птиц равняться?

— Веш с двумя душами родился, — вскидывается парень вдруг, будто по больному Бая его задела. — И Вешу я действительно помог, на последних вздохах его поймал, а не в добром здравии в лесу с ним трепаться нач…

— А что — коли с одной бы он родился, так под кустом бы его и оставил?

— О Веше я не спрашивала, — прерывает их перебранку Лесьяра. — А о Вране из Сухолесья — спрашивала.

— И дала я свой ответ о Вране, — говорит Бая. — Таково мнение моё.

Не знает Вран никакого «Веша» — и никто в деревне его такими делами ужасными не промышляет, никто детей лесу не подкидывает, но понимает Вран одно: есть, есть у лютов уже один человек, хоть с одной, хоть с двумя, хоть с тремя душами — а, значит, и у Врана надежда есть. Пусть и призрачная.

Усмехается Лесьяра уже открыто, с Врана на Баю взгляд переводит — и говорит наконец с мнимой задумчивостью:

— Итак, птицу без крыла моя дочь старшая приголубить хочет. Что ж — одно крыло лучше, чем совсем без крыльев. Кто я такая, чтобы на муки вечные волка, в теле человека запертого, обрекать?

— Значит… — выдыхает Вран.

— … но позволю я себе волку нашему самоназванному последнюю проверку устроить, — продолжает Лесьяра невозмутимо. — Душа волчья ошибаться не может, а вот человеческая легко себя из-за заблуждений собственных волком окрестить может. Если тот ты, за кого себя выдаёшь, то без труда вторую мою проверку пройдёшь. Ночь с Морой ты провёл с горем пополам, показал, что слушать наказы чужие умеешь — но не только бездействием, но и делом надо природу свою доказывать. Есть у нас в лесу подопечная одна, сын мой который год уже с ней возится, да никак успеха добиться не может. Зимой она в один и тот же месяц из воды выходит, хотя до первой оттепели спать должна, покоя ни себе, ни другим не даёт, за много вёрст от своего пристанища бродит, людей во всей округе мучает. Не хочет она ни с кем из нас разговаривать, ни историю свою не рассказывает, ни помощи никакой не принимает. Может, потому это, что половинчатые мы, пугают её души наши человеческие? С волком настоящим, волком от рождения должна она сразу общий язык найти — уверена я, что со многими зверями лесными и болотными она горем своим делится, а до нас это горе не доходит. Даю я тебе задание, Вран из Сухолесья…

— Нет! — внезапно резко её Бая прерывает, вмиг в лице меняясь.

И чуть ли не ужас на лице её появляется; ужас, а с ним вместе — возмущение, такое гневное и неподдельное, будто на смерть Врана верную посылают, нет — послали уже, и нет у него пути обратно.

— Вот это веселье будет, — тянет её сестра, тоже, как Лесьяра, усмехаясь.

А вот парень не усмехается почему-то — и таким же напряжённым, как Бая, становится.

— Лесьяра, всё-таки не лучшая это идея — мальчишку деревенского к русалке озлобленной посыл… — пытается было возразить он к удивлению Врана.

Лесьяра властно поднимает руку.

— Не мальчишку деревенского посылаю я, а волка, в теле этого мальчишки родившегося, — спокойно говорит она. — По крайней мере, так мне представились — с этим и дочь моя старшая согласилась. Разве тронет одно дитя лесное второе? Раз уж нас она не трогает, наполовину с людьми смешанных, то и волка настоящего в помине не коснётся. Покажи мне, Вран из Сухолесья, что не пусты слова твои — и сразу Враном из Белых болот станешь.

«Вран из Белых болот»?.. Вран понятия не имеет, что такое эти «Белые болота», но звучит как-то… не очень впечатляюще. Гораздо хуже, чем «Вран из Сухолесья».

Но выбирать Врану не приходится.

— Не будет он ничего… — сердито начинает Бая.

— Буду, — быстро говорит Вран. — Русалку вам нужно успокоить, обратно под воду загнать? Успокою. Загоню. Коли сразу примете меня после этого — хоть с десятью русалками вам помогу. Знаю я, как с ними обращаться, есть у меня опыт небольшой.

…нет, не знает. Нет, не было у него никакого опыта — ни большого, ни маленького. Он что, сумасшедший — с русалками водиться? От русалок бежать принято, как только хоть намёк на них увидишь, а не метания их разгадывать да по душам с ними беседовать. Догадывается Вран, на что Лесьяра рассчитывает: что струсит он, спорить с ней станет, от задания её отказываться, за более выгодное торговаться. Вран бы, может, и попробовал — если бы так много на кону не стояло.

— Да нельзя… — вновь парень голубоглазый возразить тщится.

— Позволь мне, Сивер, решать, что мне можно, а что нельзя, — холодно Лесьяра говорит. — Ты всё правильно понял, Вран — именно этого я от тебя и хочу. Коли поможет тебе душа твоя волчья русалке этой покой хотя бы зимой обрести, ни слова тебе больше против не скажу — признаю душу твою единственную, будет вход для неё в это место всегда открыт, больше не гостьей здесь будет — равной нам, и поможем мы ей раскрыться, если захочешь ты этого. Принимаешь ли ты мои условия?

— Принимаю, — ещё быстрее Вран отвечает, чтобы никто его перебить не успел.

И вспыхивают отчаянием глаза Баи, и сплёвывает на землю в чувствах этот Сивер, и смеётся неожиданно сестра Баи, чьё имя до сих пор Врану неизвестно — и становится чуть шире улыбка великана, а Лесьяра кивает:

— Так тому и быть.

Так тому и быть…

Вот только как быть — и чему именно?

Никаких намёток великих у Врана и в помине нет.

* * *

— Никуда ты не пойдёшь, — шипит Бая, как только Лесьяра уходит. Уходит с Лесьярой великан, уходит девушка рассмеявшаяся, только Сивер в холме с Баей и остаётся.

Вран ждёт немного, взглядом спины в плащах разноцветных провожая. Расплываются эти спины в воздухе мгновенно, будто в глаз Врану что-то попало — расплывается всё точно так же и за оставшейся открытой дверью. Обычно звеняще-чист воздух морозный — а этот в туман непроницаемый превращается, и не может Вран разглядеть ничего из того, что вчера ему на глаза попадалось: ни холмов других, невысоких совсем, ни круга каменного. Только и различает он с трудом, что ещё какие-то люди за рябью этой движутся — много людей, десяток или даже два, но ни лиц их Вран не разбирает, ни одежды. Просто пятна размытые.

Отдаляются плащи, к остальным подходят — далеко они уже от Врана, теперь и вздохнуть спокойно можно.

Так Вран и делает: всей грудью воздух набирает, так, чтобы аж лёгкие заболели, — и выдыхает с шумом, наслаждением, облегчением. Ноги у него чуть не подкашиваются, в сторону его от напряжения пережитого шатает — но всё, всё уже, один шаг к победе он уже сделал, первый шаг, важный самый — согласились люты хоть на что-то, хоть и условия занятные ему выдвинули. Но что Врану эти условия? Деревенские не верили, что он и лютов найти сможет — а он смог, нашёл, он здесь, у них… конечно, не совсем «у них», на пороге застрял, но ведь где порог — там и дом весь, верно же?

— Он тебя не слушает, — Сивер цедит, тревожно себя руками за плечи обхватывая. — Насрать ему на все причитания твои, Бая! Говорили же тебе, говорили всем нам: не водись с людьми, только волком к ним выходи, да и то — если помрут они без тебя! И что теперь? Ты счастлива? Какие ему русалки? Какие ему подвиги волчьи? У него от волка только морда острая, и на ту ветер подует — пополам вместе с телом переломит! Эй, ты, Вран из Хренолесья, или как там тебя! Убирайся отсюда подобру-поздорову, забудь всё, что Лесьяра тебе сказала, и…