Чтение онлайн

Монахиню сбросили в снег, мол, остынь, а на место ее притащили сестру Евдокию.

— Зри!

— Крепись, Феодора! — сказала сестра. — Не мне сия пытка — тебе испытанье. А мне все равно, коль муж меня предал.

Князь Одоевский плат сдернул с нее, простоволосую выставил, а подручный его, князь Волынский, руки веревкою спутал.

— Зри же, вдова! — неистовал Воротынский. — Ужель позору не боишься?

— Мне нет позору — вам позор. Да видано ли, эдак жен пытать?

— Вина велика, возгневила царя.

— В чем же моя вина?

— Ответствуй, где Истина?

— Истина там, где князья светлейшие — не палачи.

На встряску подняли сестру.

— Зри! Иль сердца нет у тебя? Не муж ты, а суть, жена! Ужели не вздрогнет душа?

— Трепещет душа, и сердцу несносно зреть муки. Да верой тверда.

— О, Господи! Не женщина се — сатана! Эй, князи, огня ей под ноги!

Огня подгребли под дыбу, уголья и головни — вскричала сестра, а боярыня вдруг подломилась, пала на снег и обмерла.

— Зри! — Воротынский ей голову поднял, но падала голова.

— Пыток сих не снесла, — Одоевский потрогал руки, длань подставил к устам. — Ужель примерла? Не дышит…

Испугались князья, вдову положили на дровенки и, огорлие сняв, стали жилку искать. Ан не бьется жилка, знать и жизнь утекла… Встали над телом, очей не поднять.

— Ох, братья князи, беда, — вымолвил князь Волынский. — Не велел царь до смерти пытать…

Одоевский снегом руки умыл.

— След сказать, не пытали вдовицу, сама примерла.

Воротынский набычился, взор кровяной.

— За вдову-то мы оправдаемся. А вот Истину царь не простит. Сами будем висеть на встряске.

— Наша жизнь такова: мы казним — нас казнят, — засмеялся князь Одоевский. — Кто приближен к престолу, смертью своей не умрет.

А Волынский склонился над телом.

— Зрите, князи!.. Образ ее, суть лик! Икона!.. Ох, братья князи, мы грех творим…

— Довольно блажить, князь Василий!

— Позрите же, князи! Се не вдова, не боярыня — се дева святая! А кто же мы? Мучители и палачи?.. Ох, братья князи!..

— И верно, лежит, как живая, — князь Одоевский отпрянул. — Не смерть се — успенье… А ежели мы и впрямь?..

Но Воротынский сдернул с коня попону и тело укрыл.

— Опомнись, князь Яков!

— Сквозь великие муки прошла… И сына ея удушили!

— Да лживая се молва! Захворал Иван, а немцы снадобье положили…

В сей миг отлетела попона, и восстала вдова. Огляделась и простонала:

— Где ныне я? Се яма в Боровске?

Отшатнулись князья, устрашились, но в тот час с собой совладали.

— На Ямском дворе ты, боярыня. А на встряске — сестра!

— А мнилось, я в яме, у врат, вы — суть архангелы…

И озлились князья, пряча стыд и смятенье.

— Архангелы мы! — возле дровен плясал Одоевский. — И в сей час на дыбу вознесем, коль не скажешь, где Истина!

Но палач Воротынский толк в пытках знал, посему осадил:

— Полно, князь Яков. Вдова кротка и покорна, что ее мучить на дыбе? А сестру ея наземь спустите, пускай отдохнет.

Воды зачерпнул и поднес. Боярыня испила.

— Вам мыслилось, я умерла?

— Да уж напугала…

— Не бойтесь, князья, пытайте. Я здесь не умру. Смерть меня ждет в Боровске.

— Никто не ведает где. Се Божий промысел. Ужо бы призналась, покаялась, слово в сам замолвил, и смерти не бывать ни здесь и ни в Боровске. Ох, коли в ведала, яко страдает царь! Яко уповает он на Господа, чтоб просветлил твой разум…

— Не лукавь-ка, князь, голой рукой не возьмешь.

— Ох, боярыня, свет Феодосья! Муки смертные…

— Феодора я ныне…

— Слыхал, ангельский чин приняла… И слава Богу! Вели, что царю сказать? Часа не минет, как спросит.

— Передай, я постриг приняла, чтобы Господу быть покорной, но не ему.

— Мы Господу все покорны. Да на Земле — царям. Смирись же, черница, покайся, открой, где схоронили Истину. И государь простит, именье вернет…

— А сына, коего немцы удушили?

— От хвори умер он, Господня воля. Что проку, государыня, противиться царю? Ты овдовела, и ныне сына нет, именья. Убыток так велик, что свара с государем ничего не стоит. Верни ему то, чем владел он по праву.

Держась за дровни, она встала.

— Се верно, князь Иван. Велик убыток, все пропало, все обратилось в персть. И где схоронили Истину, не ведаю. Нет ничего у меня, а есть токмо два перста. Сии два перста, коими я в силах сражаться с иродом царем. И с вами!

Князь Воротынский стерпел.

— Ты ведь жена — не воин. К лицу ль тебе сражаться?

— А царю со мною? К лицу ли вам, князья светлейшие, на дыбе мучить жен?

— Мы слуги государевы…

— Нет, князь Иван, не слуги вы — рабы презренные! Вы псы матерые! В былые времена вам было в место лишь на царской псарне. А ныне у престола вы!.. Егда же у престола псы цепные, коем едино, что длани полизать царю, что бабу разорвать на дыбе… Егда вы у престола, царь тоже пес, токмо с великими клыками.

Терпенье лопнуло у князя. Сорвавши плат, он взял вдову за космы и поволок было к огню — вдова противилась, смеялась:

— Сие добро! Да токмо силы мало. Эй, раб Яков? Чего встал? Позри, умучался уж раб Иван!

— Как смеешь оскорблять? — взъярился Одоевский. — Мой род от царственных князей! Ужо в сей час повеселишься…

Схватив за плечи, бросил на колени и руки стал вязать. Боярыня лишь усмехнулась:

— Имея родовую честь, поднимется ль рука вдову, черницу распинать на дыбе? Ты ж род свой в грязь втоптал и кровью полил!

Волынский суетился, пугаясь, восклицал:

— Святая! Ей же ей, Святая!.. Худое мы творим!

— А ну-ка, подсоби! — прикрикнул князь Иван.

Втроем впряглись, поволокли к костру, однако же вдова завязки порвала и вскинулась рука.

— Стой, вороные! Тпру!.. Покаяться хочу допреж огня.

— Свершилось, Господи!.. Покайся! — с земли подняли на колена.

Боярыня к огню оборотилась и наложила крест двоеперстный.

— На что вам Истина, князья, коль чести нет? А ежели в была, в сей час бы указала. Опомнитесь! Ваших дедов умучили цари, да не сломали. А что же вы? С какою кровью в ваши жилы попала кровь рабская?