Чтение онлайн

Князь в Грановитую вошел и, поклонившись, спрятал раскосый взор.

— Звал, государь?

— Послушай, князь, а где твоя жена?

— Должно быть, у сестры…

— Известно ли тебе, что вкупе с Феодосьей они стоят против меня и молятся по старому обряду?

— Известно, государь…

— Ужель ты, князь, женою управлять не в силах?

— Я управлял бы, коли в не сестра ее, Скорбящая вдова. Плоды от древа…

Приблизившись ко князю, Тишайший наклонился и в очи заглянул.

— Твоя жена с сестрой творят крамолу. Зрю заговор, грозящий суть, престолу. Как поступить мне след?

— Я не советчик, государь…

— Отдашь жену на казнь?

— Отдам, коль твоя воля…

Оставив князя, царь побродил по Грановитой и тяжело вздохнул:

— Ох, Господи!.. Отдаст жену! Намедни молодой боярин, безус и юн еще, мать мне не отдал, главою защищал. А князь светлейший, воин, отдает жену! Ох, Матерь Пресвятая, кто служит при дворе? Хоть в в ноги бросился, просил пощады! Ведь не рабыню отдаешь — жену свою, княгиню, твой род продлившую! Ан, нет… Ну что ж, Урусов, коль отдаешь — возьму. Я суть, не гордый…

Архимандрит вернулся вдохновленный и из саней в опочивальню.

— Вставай, вдова! По слову государя тебе с сестрою в цепи. А ну-ка, думный дьяк, наложь-ка железа!

— Поспела, слава Богу! — она раскинулась на ложе. — Ну что ж, коль в железа, так в железа берите!

— Куда поспела? — смутился Иоаким.

— А всюду, поп! — и дерзко рассмеялась. — Поела, попила, женила сына. Ах, а как любила!.. И ладу схоронила, и иноческий сан приобрела. А вот теперь и цепи!

— Иноческий сан?!

— Я боле не вдова — невеста Господа Иисуса, и посему ты мучить взялся не меня, а суть Христа. Мне имя ныне Феодора, ну а тебе — Пилат! Царю же прозываться след — царь Ирод!

Архимандрит руками замахал, перекрестился.

— Ох, Господи, прости! Ум сей жены от страсти помутился!.. Кто же постриг тебя?

— Священник черноризный, Досифей!

— По старому обряду постригал?

— Я нового не знаю!

— По старому негоже! Се ложь суть, мерзость. Поелику не инокиня ты — вдова. Вот еже в согласилась по новому обряду, я в в сей же час постриг.

— Коль старое все — мерзость, знать, ты, Иоаким, тоже не монах, не настоятель! — боярыня смеялась, на одре нежась. — А конюх суть с моих конюшен, и именем Акимка! Кем был ты до пострига? Егда его принял, как Русь молилась? По старому обряду, двоеперстьем! А ежли глубже ковырнуть, ты нехристь, басурман! Как от рождения крещен? По новому обряду? Ха-ха-ха!.. Так кто ты есть? Холоп! А посему, снимай-ка рясу и клобук да на конюшню! Навозу там скопилось…

— Зрю Аввакума дочь! — вскипел архимандрит. — Эк, научил, как отвечать! Эй, Ларион, где цепи?

— Да кто меня учил? Не велика наука… Помыслили бы сами, иерархи, прежде раскол чинить. Кто станет Русь, коль старое отвергнуть? Яко слагал персты Иоанн Креститель, егда крестил Христа? А сам Христос?.. Да кто вы ныне есть? Невгласы имя вам, невежды! След заново крестить Россию, поелику отринув древлее, вы, иерархи, отринули Христа и православие!

Иоаким застучал ногой.

— Молчи! Не смей! Эй, дьяк, чего стоишь? Где железа?

А думный дьяк печален стал, послушав речь сию.

— И верно, отче Иоаким. Кто есть мы суть, коль крещены по старому, а новины кругом? Чудно же, право…

— Ты уши заложи, не слушай ересь! Возьми оковы и допереж огорлие надень, чтоб замолчала!

— Не ссорьтесь же, мужи! Вам велено жену цепям оковать — сие для вас достойно.

— Прости, боярыня, — Илларион Иванов поднес ей цепи. — Я подневолен суть…

Она взяла огорлие и приложилась.

— Прощаю, дьяк, трудись. Да бережно заклепки ставь, позри, какая кожа у меня на вые — нежна, как бархат… Ну, с Богом, приступай!

И двоеперстие сложив, перекрестилась.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — плевал архимандрит. — Железа налагают, а она смеется! И крестится нелепо! Суть, бесово отродье — не жена!

— Нелепо не сложение перстов — безверие нелепо, — она десницею взмахнула. — Да Бог с тобой, я спорить не желаю. А любо мне узнать, зачем ко мне явились? Акимка, что тебе царь сказал? Увещевать, чтоб приняла поганых три перста? Иль выведать, в каком своем имении я спрятала Приданое? Ну что, холоп, признайся?

— В сей миг же отрублю язык! — взревел бессильно Иоаким.

— Се мой язык! Руби! — она расхохоталась и вдруг опечалилась. — Да токмо не отрубишь, Тишайший не велел. Инно я как скажу, где Истина сокрыта?.. Нет, конюх, язык мой государев, и след беречь его. А посему я стану говорить все, что хочу. Тебе придется слушать.

Архимандрит устало сел и посох уронил.

— Ох, и несносная вдова… Не я тебя, ты мучаешь меня! И отчего же так строптива? Смири гордыню, повинись, и государь простит и норов твой, и два перста. Молись как пожелаешь! Токмо скажи, где ныне Истина? В тот час же снимут железа.

— Все жаждут Истины, да где ее сыскать?

— А ты поведай, — архимандрит стал вкрадчив, будто лис. — Ты же царю не враг, а сродница. Зачем вам ссоры, свары? Вам нечего делить. А Истина забава государя.

— Сдается мне, и вовсе нет ее.

— Но ведь была… Сам зрел ее в Прилуцком. Дубовых бочек привезли и засмолили…

— Не верь глазам своим, егда перстом укажут.

— Неясна речь твоя…

— Сколько царей искали — не нашли. Царь Македонский полземли прошел и голову сложил. А что творил гонитель иудеев Навуходоносор? Иль Дарий? Про многих я читала. Ох, сколь пота, крови пролито! Ты же не царь и даже не боярин, а суть, холоп, но рещешь, зрел Истину.

Иоаким отшатнулся.

— Ты не больна ли, матушка? Эк, словеса плетешь…

— А благодарствую, здорова.

— Ну, так добром скажи, где ныне Истина? Ведь ты же знаешь?

— Увы, увы мне, знаю…

— Ответствуй, где?

— Вы Истину украли, иерархи! Вкупе с царем-невеждой…

— Мы? Окстись, вдова!..

— Сам сказывал, суть, в бочки засмолили смолою черной и новины ввели.

Архимандрит налился кровью.

— Довольно лжи! Не пожелала мне ответить — царь спрос учинит! — схватил ее за цепь. — Вставай, вдова, пошли!

В тот час вдруг распахнулась дверь, подобно ветер, ворвался сын Иван и встал столбом, сим видом пораженный.