Скорбящая вдова
Шрифт:
И голова боярская скатилась с плахи…
Но казнь не принесла покоя, напротив, горше стало. На свадьбу звал вдову, посылки слал три раза, однако же гонцы не солоно хлебавши возвращались, больна, мол, лежу на одре, а встану, так приду.
В тот час, как царь узнал о тайном браке, немедля заподозрил сговор: все ведомо вдове! Да ведь строптивая, не скажет, не выдаст Истины! А как пытать ее? Как вздергивать на дыбу? Не выдержит душа… Знать, след с ней помириться, возле себя держать и тихо, исподволь, увещевать, чтобы сперва отринула поганых два перста, а уж когда во храме встанут рядом, к духовнику на исповедь, отай прознать, где схоронили Истину.
Год после свадьбы выждал. Не звал и не тревожил, однако же молву пускал, де, мол, горюет царь, что гнева не сдержал, сгубил боярина и в пору бы в обитель, на моленье, а сам надежду тешил — вдруг да придет? Тем временем Наталья, царица молодая, помучавшись зело, в поту предсмертном разродилась сыном — наследником престола. Когда младенца показали, царь отшатнулся, вспомнив Аввакума, и глас его как будто зазвучал:
— Родит наследника престола — отродье сатаны! Врожденная болезнь корежить будет тело. И изверг сей сам назовется император…
Падучая младенца выгибала, вскипала пена на устах. Но немец-повитуха, склонился к уху и шепнул:
— Жена родиль наследник — гений. Болезнь есть знак!
Сим видом потрясенный, он приказал лечить младенца и не являть боярам. Воистину, проклятие над родом! Второй уж сын (от Марфы был Иван), и оба хворы! И слух потек смолой — наследник от рожденья болен, Нарышкин скрыл падучую, коей и сам страдал, и дед его, а посему быть на престоле Софье.
Царевна подрастала умна и лепа, и впрямь хоть объявляй наследницей, да был один порок, открывшийся недавно — дочь благоволила к раскольникам! Соглядатаи не раз предупреждали царя о сем, а тут вдруг весть пришла, что Софья, в потай и под покровом ночи, бывает у Морозовой! Скорбящая вдова, мол, собирает вельможных жен, монахинь беглых, чтобы молиться по старому обряду.
Царь заговор узрел! И памятуя, что вдова причастна к исчезновенью Истины, терпеть боле не мог. Поскольку Иоаким суть дела знал, послал его на Разгуляй и вкупе с ним поехал Ларион Иванов, муж несведущий, но ярый спрос учинять. Велел покуда не пытать, а лишь увещевать, чтоб отреклась от двоеперстия, но ежли встанет накрепко, то напугать, мол, сын Иван на службе государя, подумай, что с ним станет, коль ты упорствуешь?
А ночь была метельная, лихая, по всей Москве ни огонька, лишь над погостами у храмов свет зелен, да волки воют на реке. И худо стало, душа объялась тоскою смертной.
— Добро ли я творю?..
В палатах царских пламя полыхнуло, дверь нараспашку!.
Задавливая страх, он обернулся, замер: пред ним Борис Морозов, кормилец государев!
— Свят-свят… Зачем пришел?
— А ты меня позвал.
— Не звал…
— Кто же спросил — добро ли я творю? Вот и явился. Ты помнишь, государь, как в юности вопрос сей задавал? А я судил, добро иль нет.
— И что же ныне?
— Пора уж самому судить, ты ныне государь.
— Тоска берет, зрю лишь, Москва во мраке, а слышу волчий вой…
— Знать, зло творишь опять. А ну, признайся, чью душу хочешь погубить?
— Не погубить — спасти желаю!
Кормилец горестно вздохнул.
— Ох, отрок неразумный… Однажды ты спасал птенца, что из гнезда упал. Да так во дланях стиснул, что сдох птенец… А тако же меня. От хвори лютой мыслил излечить, врачей прислал, но немцы уморили. Беда, коли цари в Руси спасать кого возьмутся.
— Ну, полно, дядька, не учи! — воспрял было Тишайший. — Не отрок ныне я и в силах покорить вдову.
— Вдову? Но чью вдову?
— А брата твоего!
— Дерзай! — откликнулся кормилец и вмиг исчез.
Но в тот час снова полыхнуло и заскрипела дверь, и глас восстал знакомый:
— Звал, государь?
В сей час же ноги подломились: боярин Глеб Морозов!
Десницей замахал, шуйцой прикрылся.
— Сгинь! Пропади! Не звал тебя! Поелику ты умер!
— А кто сгубил меня? Кто немца надоумил в питье насыпать яд?
Царь в угол вжался.
— Не я! Се немец!.. Он предложил! Я дал согласие…
— Доселе не найду покоя… Ни в ад дороги нет, ни в Рай, брожу, как неприкаянный, внять тщусь, за что? И от нужды какой? Послушен был тебе, измены не творил… За что убил меня?
— Виной всему твоя супруга…
— Помилуй, Боже… Феодосья?
— Доныне люба мне, да непокорна! А мыслилось, сживу тебя со света и укрощу вдовством.
— И что же, укротил?
Царь лишь вздохнул и голову повесил.
— Назло мне старой веры держится. А так давно бы отреклась…
— Оставь надежды, государь, и не тревожь ее. Пока жива вдова, ты будешь жив. А коль погубишь, как меня, сам вскорости умрешь.
— Ты что пророчишь мне? Изыди прочь! — и к образам. — Ох, Господи, прости! Покойники кругом!..
Дверь за спиною хлопнула, должно, и Глеб исчез, но в тот же миг раздался глас:
— А звал ли, государь?
Ниц пал пред образами.
— Спаси и сохрани!.. Кто там?
— Я стольник твой, Иван Морозов.
— Иван?!. Но ты ведь жив еще?
— Молитвами твоими… Что звал?
Тишайший встал с колен.
— Пригрезилось ужо… Или заснул?.. Покойных зрел…
— Се к непогоде. Эвон свистит метель…
— Ох, коли бы так!.. Мне мнится, к смерти — за мною приходили…
— Да полно, государь! Чу, крик младенца?
— Волки воют…
— Наследник твой, сим и утешься!
— Вот еже в матушку свою склонил к послушности, взял и привел ко мне, я бы утешился.
Иван потупился.
— Не посулю сего…
— Напрасно. Боярин будешь первый, наследнику кормилец. Именье приумножу!
— Супротив матери идти грешно. Не смею…
— Се я тебе велю!
— Помилуй, государь! — он в ноги повалился. — Или казни — я в твоей власти! Но воли не исполню. Коль сыновья начнут родителей учить и матерей, яко рабынь водить, мы сгинем, аки обры.
— Слова твои достойны, — царь стал тишайшим. — Ответ не мальчика, но мужа, ступай.
Боярин поклонился и ушел, и тут же в двери ввалился Иоаким — багровый потный, тучный, и дышит, ровно конь, вздувая ноздри. По виду царь узрел, ни с чем архимандрит вернулся, однако же спросил:
— Ну, укротил боярыню?
— Упорствует вдова! Все на своем стоит, а вкупе с ней — сестра, княгиня Евдокия! Увещеваньем их не взять, не слышат слова! Что далее творить мне, государь?
— Что делать с сестрами? — продребезжал Тишайший. — Право же, беда… Покличь-ка мне Петра Урусова. Он в сенях…