Скорми его сердце лесу
Шрифт:
– Все просто, милая. Ты мешаешь моим планам.
Я не поняла, что случилось дальше. Резкая боль вгрызлась в затылок, от нее брызнули слезы, и зрение сузилось, все вокруг начало темнеть и глохнуть. Завизжала Амэя, а потом – хоп! – и упала поверх меня. Теряя сознание, я успела подумать: хорошо, так я не почувствую боль. Просто умру, будто просто усну и не проснусь.
Успела услышать мужской крик. И все.
Мы стояли перед богатым домом, у которого был разбит сад. Со всех сторон благоухали напоенные влажностью цветы, но мне было все равно. Болела голова.
Перед нами стояла немолодая женщина с ярким, но изысканным макияжем. Она представилась госпожой Эми Сато. Ее дорогое кимоно открывало увядающую шею и грудь, а черные волосы свивались в змеиный клубок на затылке. В руках у нее был веер, которым она по очереди поднимала наши лица.
– Слишком смуглая. Глаза злые. Будет банщицей, – Амэе.
– Эта красивая. И волосы густые. Но взрослая… – Она цыкнула на солдата-ворона, который привел нас сюда. Тот харкнул в сторону. – Сколько тебе, дитя?
Я не отвечала. Пусть лицо мое было поднято, я ничего перед собой не видела. Стоило вееру перестать поддерживать мой подбородок, как я уронила голову.
– Взрослые девушки, из которых я не успею сделать что-то достойное…
– Господин ши Тайра повелел вам забрать их, а не торговаться.
– Мы обучаем артисток с восьмилетнего возраста! Что мне делать с этими?
– Меня не волнует. Приказ господина.
Эми Сато взмахнула веером, закрыла им лицо и протянула руку. В нее упал мешочек, звякнув тяжело и металлически. Старая артистка хмыкнула.
– Так и быть. Хм, посмотрим, что из этого выйдет. Но сначала их надо отмыть.
Голоса обтекали меня, звучали эхом в горах, далеким и чуждым, выли и стучали в висках и особенно – затылке. Лишь иногда мир вокруг проступал сквозь них. Боль в затекших руках. Запах цветов и удушливых духов госпожи Сато, от которых меня затошнило. Взгляды десятков девиц, что выглядывали из окон и смотрели на нас, оценивая, будто тунца на рынке…
Я снова опустила голову. Пыль под ногами сменилась каменными ступенями, затем – деревянным полом. Мелькнул нож, разрезавший путы. Госпожа Сато спросила у Амэи:
– Ты была ее служанкой, как мне сказал господин Ито?
– Да, – ответила Амэя.
– Тогда отвечаешь за нее. В углу бочка, смойте с себя кровь. Новые платья оставят под вашей дверью вместе с едой. Чуть позже вас осмотрит лекарка. Передохните… Но с завтрашнего дня мне плевать, кто тут госпожа, а кто нет. Вы все будете слушаться меня и старших юдзе [22] . Это понятно?
Мы промолчали. Когда нас оставили наедине, Амэя первым делом кинулась к затянутому бумажной перегородкой окну, выглянула.
22
Юдзе или асобимэ, дословно «женщина для удовольствий» – собирательное название проституток и куртизанок, но не гейш.
– Одни девушки… Стражи мало! Если мы будем аккуратны, сможем бежать!
Я посмотрела на нее без особого интереса. Бежать? Куда? Отец мертв. На дорогах нас схватят разбойники, и генерал, он…
Амэя упала передо мной на колени и сжала руки.
– Нам надо бежать! Если мы сбежим ночью, то сможем к утру добраться до твоего дяди, Соль! Рассказать ему все!
Я очень устала. Смогу ли я уснуть?
Нужно смыть с себя кровь… Кровь отца.
Вот бы забыться. Потеряться в приятных воспоминаниях, когда все было по-старому.
Перед глазами дощатый пол. Вода. Кто-то поскребся в нашу комнату, маленькую, душную и воняющую плесневелой соломой. Нам оставили новые платья и немного пресной еды, к которой мы не притронулись. Лекарка – старая, согнутая и похожая на ведьму – осмотрела нас, намазала чем-то затылки и оставила лед в тряпичных мешочках, чтобы прошла головная боль.
Надо было отдохнуть. Может, мне это все приснилось? Не могла я попасть в публичный дом. Я, Соль ши Рочи, чистокровная, дочь верховного шамана… Но теперь, когда папа умер, кем я стала? Как мог он оставить меня?
– Нам надо отдохнуть, – услышала я тень своего голоса.
Амэе тоже досталось. Она не стала со мной спорить. Мы легли вдвоем, свернувшись клубком. Нам не дали даже футона, даже татами [23] , на полу только лежало какое-то старое покрывало. Из приоткрытого окна звучали музыка, хриплый мужской смех и голоса работниц госпожи Сато.
Я закрыла глаза.
Сон не развеялся. Ни в это, ни в следующее утро.
Нас будили на рассвете. Нужно было самим готовить, шить одежду, убирать за собой и работать по хозяйству… Я впервые держала в руках швабру и работала очень медленно. Когда голова перестала болеть, и я немного пришла в себя, то только и думала о том, что же делать дальше. Все строила за нехитрой работой планы о том, как сбежать, но стража на выходе бдила неусыпно. Сам чайный дом стоял прямо у дороги, и вокруг не было домов.
23
Татами – маты, которыми в Японии застилают полы домов. Плетутся из тростника игуса и набиваются рисовой соломой. Используются для сна теми, кто не может позволить себе футон.
В работе было утешение: уже к обеду я уставала так, что ни о чем больше не могла думать, кроме как о сне. Словно не было никогда никакой Соль ши Рочи.
После обеда начинались уроки танцев и музыки, а поздно вечером – «любви и покорности».
Мы садились в комнате напротив госпожи Сато, и начиналось «занятие». Его вела одна из старших юдзе дома, она представилась Акико.
– Мужчины не любят грустных и сложных. Всегда улыбайтесь! Чтобы понравиться господину, девушка должна быть легкой, как лепесток, и, подобно лепестку вишни, плыть туда, куда повернет поток. Большинство любят покорность. Не смотрите мужчине в глаза, будьте скромными. Не давите и не пытайтесь разговорить того, кто говорить не хочет, лучше предложите ему послушать игру на инструменте или заварите чай…
Однажды Акико попросила меня повторить, я не смогла, и она наотмашь ударила меня по лицу. Меня еще никогда не били. Даже когда на нас напал Хэджайм…
– Не смейте! – Амэя вскочила на ноги, повиснув на занесенной надо мной рукой. – Не трогайте ее!
– Ах ты паршивка! – ахнула Акико, и досталось уже ей. – Из вас никогда не выйдут танцовщицы! Непослушные! Только шлюхи! Шлюхи и уборщицы!
– Заткнись, – глухо сказала я, впервые заговорив с юдзе в чайном доме Сато. – Ты не имеешь никакого права.
И меня снова ударили по щеке, грубо откинув в сторону Амэю.
Другие ученицы кивали и смеялись одинаковым смехом, с одинаковыми холеными лицами, в одинаковой алой одежде, с одинаково убранными волосами…
…Мы решили бежать в тот же вечер. Воздух в комнате мне казался темнее с каждым вдохом. Я внезапно поняла, что меня никто не спасет. Только я сама. Дошло с ужасающей ясностью: отец не в отъезде, как обычно, его убили, и это навсегда. Он не вернется. Разве что через сотни лет в другом воплощении, когда его душа очистится от крови в Океане Душ.