Чтение онлайн

И снова доплатное письмо теткам. Доплата один рубль. Письмо из пересыльной Куйбышевской тюрьмы.

«4 июля 1949.

Дорогие Лиля и Зина, пишу вам из Куйбышева, откуда направляюсь в Красноярский край. Когда приеду на место, сообщу свой адрес и с нетерпением буду ждать вестей — так давно ничего ни о ком не знаю, а когда мы виделись в последний раз, Лиля так плохо выглядела, меня очень тревожит ее здоровье. Уже здесь узнала, что Митя [161] получил Сталинскую премию, очень очень рада за него и за Лилю, горячо поздравляю и целую обоих. Вы мне напишите подробно, как, что все происходило, и пришлите газету с Митиным портретом, если она у вас сохранилась. Из Рязани послала вам письмецо, не знаю, дошло ли оно. В нем я просила передать мне, если возможно, кое-что из моих вещей и деньги, — но перед самым моим отъездом ко мне пришли ребята из училища и принесли мне продуктов на дорогу и 140 р., которые я просила их взять у Кузьмы [162] . Впрочем, продукты мы уже все дружно уничтожили, деньги тоже почти, так как здесь есть ларек. Я знаю, что проявляю безумную беспечность, так как еду в совсем неизвестные условия, но решила — будь что будет! Когда приеду, попрошу вас выслать мне денег — ребята мне передали, что оставшиеся в Рязани мои вещи и деньги перевезли к вам. Вот только плохо, что нет у меня ничего подходящего к климату в плане одежды, — только демисезонное пальто, но тут уже ничего не поделаешь. О себе напишу подробнее, когда приеду на место и устроюсь на работу, по специальности вряд ли удастся, но я уже привыкла ко всему. Сил-то у меня не очень много осталось и очень жаль было расставаться со своими. Но я хоть счастлива, что повидала вас всех, мои дорогие, спасибо судьбе за это. Спасибо вам всем за все. Как Мулькины дела и здоровье? Передайте ему привет, поцелуйте Нину. Крепко вас целую, Аля. Если сможете, пришлите мне телеграмму на Куйбышев, может быть, она меня застанет…»

И спустя двадцать один день на обрывке бумаги карандашом:

«25 июля 1949.

Дорогие Лиля и Зина! Пишу вам на пароходе, везущем меня в Туруханский край, куда направляют меня и многих мне подобных на пожизненное поселение. Это 2500 км на Север по Енисею и еще сколько-то в глубь от реки. Точного адреса пока не знаю, телеграфирую его вам, как только приеду на место. Буду находиться в трехстах километрах от Игарки, то есть совсем-совсем на севере. Едем по Енисею уже трое суток, река огромная, природа суровая, скудная и нудная. По-своему красиво, конечно, но смотрю без всякого удовольствия. На месте работой и жильем не обеспечивают, устраивайся, как хочешь. Наиболее доступные варианты — лесоповал, лесосплав и кое-где колхозы. Всякий вид культурно-просветительной работы нам запрещен. Зона хождения очень ограничена и нарушать ее не рекомендуется — можно получить до 25 лет каторжных работ, а эта перспектива не очень воодушевляет. В Рязани ко мне на свидание пришли мои ученики, они сказали, что мои вещи и деньги перевезли в Москву, я думаю, что они находятся у вас, а не у Нины. Сейчас у меня на руках есть немного меньше ста рублей, вначале деньги у меня были, но все время приходилось прикупать продукты, так как везде было очень неважно с питанием. По приезде на место телеграфирую вам и попрошу прислать денег телеграфом, сколько можно будет, из тех, что у вас или у Нины остались. Кроме того, мне необходимо кое-какие вещи, ибо то, что у меня с собой и на себе, от тюрьмы и этапов уже пришло в почти полную негодность…»

И был Туруханск, И было первое письмо из Туруханска. Было много этих писем — целые тома! Письма к теткам, письма к Борису Леонидовичу. Единственная возможность общения с близкими ей людьми, от которых она теперь была отторгнута навечно.

«1 августа 1949.

Дорогие мои Лиля и Зина, пишу вам уже из Туруханска, куда прибыла несколько дней тому назад после долгой и тяжкой дороги. Обещали оставить здесь, если найду работу, и вот все эти несколько дней прошли в судорожных поисках — боже мой, что это было, ни в сказке сказать, ни пером описать. Кажется, не осталось ни одной двери, в которую бы я не постучалась и где бы не получила отказ. Устроиться нужно было в трехдневный срок, иначе направляют в дальний колхоз на общие работы, а там зимой нет почтовой связи, и вообще сами себе представьте, насколько тяжела перспектива быть отрезанной от почты, телеграфа, газет, одним словом, от культуры. Туруханск стоит на Енисее, река огромная до ужаса, дома все деревянные, есть три магазина, крупа, консервы, водка. С хлебом очень трудно, за время пребывания здесь не удалось купить ни разу, есть молоко, соленая рыба, свежая, несмотря на реку, бывает редко. Цены на все московские. Есть клуб, есть кино. Есть местная газета. Вообще по сравнению с другими селами, которые мы видели с парохода, это крупный центр. Здесь белые ночи и масса северных пушистых лаек, которые совсем не лают и которые зимой вместо лошадей. Коренное население относится приветливо. Сейчас разгар лета, но холодно, как у нас в сентябре. Картошка еще не цветет. Кроме картошки на огородах нет ничего. Грибы и ягоды еще не поспели. Здесь уже не тайга, а лесотундра. Деревья совсем маленькие. Комаров и мошки масса. Вот и все новости и гадости в телеграфном стиле. Приехав, послала телеграмму Нине, надеюсь, что она в Москве. Мне ужасно нужны деньги — сейчас 15 рублей в кармане и все очень трудно. Наконец, после долгих мучений к огромной радости получила работу уборщицы в школе с окладом 180 р., это та самая, очевидно, работа по специальности, которую мне сулили в Рязани. В обязанность уборщицы входят: сенокос, заготовка, пилка и колка дров, ремонт и побелка школьного дома, ну и мытье полов и т. д. Сегодня еду с другой женщиной на сенокос на 10–15 дней на лодке через Енисей (от роду боюсь потонуть), там тащить лодку волоком два километра и еще 9 км вверх по реке Тунгуске, и там какой-то остров, где будем косить. Все бы ничего, но мое обмундирование совсем не приспособлено для комаров…

Если бы вы знали, как я устала от всех этих переживаний и от всех этих дорог! Но пока что жива, несмотря ни на что…»

Их целая партия вечных поселенцев прибыла с Алей одним пароходом, и сразу разбрелись они по Туруханску в поисках работы. А Туруханск — это всего лишь большое село, хотя по сравнению с другими селами, разбросанными по Енисею, и считалось «крупным культурным центром». И где в этом беле было найти работу на всех! Аде Шкодиной повезло, она устроилась судомойкой в маленькую столовую при аэродроме, а Аля все ходила от дома к дому, стучалась в каждую дверь. Порой ее охватывало отчаяние, и она безвольно опускалась на поленницу дров, на ступеньку и не хотела уже больше стучаться и спрашивать — нет ли какой работы… Стучалась за нее Ада. Наконец Алю взяли уборщицей в школу. — «Эта та самая, очевидно, работа по специальности, которую мне сулили в Рязани…» — писала она теткам.

Почему-то в обязанность уборщицы входила заготовка сена, и Алю, никогда не державшую в руках косу, сразу отправили на сенокос в лодке через Енисей, туда где он сливался с Тунгуской, где не видать берегов, а лодчонка была утлая, то и дело приходилось из нее вычерпывать воду, а Аля «от роду боялась потонуть»!.. Ада Шкодина, стоя на берегу и видя, как посреди этой мрачной, свинцовой, безбрежной реки исчезает лодка и белая Алина кофточка, была в отчаянии — за время, проведенное с Алей в одной камере в Рязанской тюрьме, потом в пересыльной тюрьме, потом плывя вместе на пароходе, она успела к ней привязаться, полюбила ее, и теперь молила Бога, чтобы Алю не поглотил Енисей и она вернулась бы назад…

Двадцать два дня Аля косила траву на острове, куда плыли они вверх по Тунгуске. И перетаскала там центнеров сто сена на носилках. А вернувшись «домой» в Туруханск, ей надо было сразу приступать к ремонту школы, и это входило в ее обязанности. Время не ждало: учебный год на носу. Она белила стены, потолки, красила парты, а потом отдирала после ремонта полы. Таскали воду с Енисея в гору. «Походка и вид у меня стали самые лошадиные, ну как бывшие, водовозные клячи, работящие, понурые и костлявые!..»

Как у нее только хватало сил?! Ну, а не хватило бы, угнали дальше и было бы еще хуже, кто бы стал ее жалеть… Окончив ремонт, Аля принялась заготавливать дрова для школы, пилила, колола, складывала в поленницу. И это входило в обязанности уборщицы — Али. Директриса школы, туповатая, малограмотная, узнав, должно быть, от сына, к которому в МВД Аля ходила каждые десять дней отмечаться, что уборщица в школе — художница, спросила ее, не сумеет ли та нарисовать ей ковер на стену, чтобы на нем озеро, лебеди! Аля сумела, потрафила ее вкусу, лебеди, русалки, озера разукрасили комнату директрисы!

…Когда-то, когда Аля была юной, Марина Ивановна писала о ее рисунках — «она бесконечно даровита, сплошное Einfall» [163] .

А в 1931 году Сергей Яковлевич сообщает сестре в Москву, что Аля берет уроки у художника Шухаева, у Гончаровой; что учится она в художественной школе при Лувре по классу иллюстрации. «Там недавно был годовой конкурс и Алины рисунки прошли первыми. Благодаря этому ей предложили бесплатно обучаться гравюре».

А в 1936 г. была выставка, там выставляли свои работы видные русские художники. «Выставлялась в первый раз и Аля, — писал Сергей Яковлевич, — и удостоилась очень высокой оценки… В своей области — в графике — рисовальщица она первоклассная. А кроме того — умна, как черт, и пишет прекрасно». Но кто мог знать, что поджидало ее за углом…

Так началась Алина жизнь в Туруханске, в этом большом унылом селе, стоящем на глинистом косогоре; серые деревянные домишки, редкие низкорослые ели, чахлые деревца и бесконечный разлив Енисея — все это запечатлела Аля на своих рисунках на плохой бумаге, плохой акварелью, но унылость и сирость пейзажа передала. И тут, в этом краю предстояло оставаться до конца своих дней!..

«Ах Борис, если бы ты знал, как я равнодушна к сельской жизни вне дачного периода и какую она на меня нагоняет тоску! Особенно когда ей конца и края не видно, кроме собственной естественной кончины. Хочу жить только в Москве… Этот город действительно город моего сердца и сердца моей матери, мойгород, единственная моя собственность, с потерей которой я не могу никак смириться…»

Но в Москве, которую завещала ей мать, ей не жить! Туруханск. Никуда из Туруханска. Даже за пределы села! И каждые десять дней являться в местное отделение МВД и отмечаться в книге. Расписываться — я здесь, я никуда от здесь. И так из месяца в месяц, из года в год. Вечнаяпоселенка, ВечныйЕнисей… Она знала об этом, когда плыли они — целая партия этих вечных поселенцев, в основном женщин, — плыли в трюме колесного парохода, который, плицами хлопая по воде, отсчитывал две тысячи пятьсот километров от Красноярска, от ближайшей железной дороги, все дальше и дальше вниз по течению унося этих несчастных, ни за что ни про что загубленных! Унося туда, к Полярному кругу, к Заполярью, к вечной мерзлоте, которая дышала им навстречу ледяным холодом уже тогда, в августе. Туда, где так долги и суровы зимы и коротко лето, где так долги и безнадежно тоскливы дни без солнца… Все это Аля понимала разумом, но душа не подчинялась разуму, в душе теплилась надежда, что этот бред не может длиться вечно! И верилось, что предсказание матери сбудется, что потом все будет хорошо, все наладится, ведь сбылась же первая часть сна, сбылось 22 февраля…

Аля, подходя к борту парохода и глядя на могучий и многоводный Енисей, на его суровые и все же прекрасные в своей необычной суровости берега, на тайгу, которая постепенно редела, и деревья мельчали, переходя в лесотундру, не раз повторяла:

— А интересно, как будет выглядеть все это, когда мы поплывем обратно?

— Нет, хотела бы я знать, каким будет наш обратный путь?!

И Аде Шкодиной, с которой договорились они держаться друг друга еще там, в тюремной камере в Рязани, начинало казаться, что Аля сходит с ума… О каком еще обратном пути мог идти разговор!..