Чтение онлайн

Нос покалывал холодный воздух, чуть влажный, с ароматом земли и чего-то подкисшего, а я шёл по тропинке следов. К шатру. С моим ночным зрением его стенки на снежном фоне отлично различались, но простой разумным в вечерней темноте вряд ли бы заметил серые шерстяные стенки шатра. Когда ноги переступили через осязаемую границу скверны, то шрамы на груди и шее немедля прекратили отдавать жаром и болеть. Я настолько привык к этой боли, что практически не замечал её.

Я чуть отошёл от скверны и отпустил поклажу из правой руки. Но не развернулся. Хотелось побыстрее добраться до шатра. И только когда я наконец-то чуток согрелся, в ладонях и ступнях перестало стрелять от холода, а мысли прояснились — только тогда я выбрался наружу. И отправился к брошенной поклаже.

Четыре верёвки так и лежали на снегу, колыхаемые ветрами. Они тянулись от плетёной продолговатой корзины, из её четырёх углов. Недавно она была подвешена к потолку в одном из зданий, а теперь покоилась на снегу. В ней, уложенным на мягкую подстилку и завёрнутым в белую ткань, лежало когда-то беззащитное дитя. Сейчас его раздуло, заплывшие глаза-щёлочки смотрели строго на меня, из маленького беззубого рта вырвалось кряхтение, а под пелёнкой разбухшие ручки и ножки дёргались, пытаясь разорвать ткань и дотянуться до меня.

Я покрепче сжал посох. Третий раз за последние десять дней я сделаю нечто подобное, и каждый раз ловлю себя на мысли, что поступаю плохо. Передо мной лежит нежить, кусок осквернённого мяса — но что-то нехорошее в этом есть. Что-то, от чего всё моё естество пытается откреститься. Будто я собственноручно, как свинью, закалываю что-то внутри самого себя. Одно дело, когда тварь сама идёт на тебя, но сейчас всё несколько иначе.

Осн посоха занёсся над нежитью в колыбельке. Мне этого делать не хотелось, но сделать это я обязан. Лог.

Опыт: 57692/82000

Резкий удар. Звук рвущейся ткани. Чавкающий звук. И вновь занесён над колыбелькой осн посоха, испачканный гнилостным ихором. Опять удар, с посоха отлетают едко-жёлтые капли, и опять, и опять. А на шестой удар всё кончено. Нежить прекратила шевелиться, как и что-то внутри меня. С чавкающим звуком посох вытащился из трупа. Я побрёл к шатру. Лог.

Опыт: 57752/82000

Если бы мне кто-нибудь, когда-нибудь, как-нибудь, и что-нибудь объяснил, то было бы несколько проще. Не нужно гадать, у младенцев всегда нулевой уровень. Чтобы перейти с нулевого на первый уровень, любое живое существо обязано набрать тысячу опыта. То есть — преодолеть «прогрессирующую границу показателя уровня», как говорили в моём прошлом мире. И опыт при убийстве любого существа начисляется как раз с показателя этой границы. В моём случае, сейчас — это восемьдесят две тысячи. В случае младенца — тысяча.

С каждого человека в прошлом мире, а в этом с каждого разумного существа начисляется три процента за его убийство. С тысячи я должен был получить тридцать опыта, и никак не шестьдесят. А там, в поселении, на территории скверны — эти шестьдесят превращались в сто двадцать.

Буду считать, что скверна, превращая разумного в нежить, оставляет «прогрессирующую границу показателя уровня» на прежнем показателе. За убийство твари на обычной земле даётся шесть процентов вместо трёх, а на землях скверны к шести процентам добавляется двойной множитель. Как это всё работает я не знаю, но на бессмысленные раздумья только зря время потрачу.

Но, хоть цена заплачена неприятная, меня радует, что теперь стало на один вопрос меньше.

* * *

На следующий день я вышел из полутораэтажного дома рано, на горизонте солнце не показалось. Снег уже скрипел под ногами, а морозный воздух обжигал горло. В шатре было пусто, ещё вчера все трофеи я перенёс в дом, собираясь ими заняться уже в пещере. Сейчас же одно очень скверное желание вело меня чуть правее поселения, под аккомпанемент орущей благими матюгами паранойи.

Стоя в рыхлом снегу своими восьмью ходулями, торчащими из раздувшегося тела, твари таращили коричневые глаза, дёргано двигая головами, будто осматриваясь вокруг. Чёрные волоски, усеивавшие рот, шевелились от движений ветра, а с открытой до самой груди нижней челюсти капала серовато-зелёная слюна.

Примерно в пятистах метров я морально готовился ко всему возможному. Шрамы на груди и шее горят огнём, отдают болью, но это уже привычно. И я, и лошадки-инвалиды — на территории скверны. Я чувствую себя на территории скверны как обычно, хоть и помню, как на неё реагирует мой организм. И помню, как скверна усиливает нежить, а эти лошадки ничем другим быть не могут. Слишком они модифицированы и однообразны.

За четыреста метров до коняшек у меня от скверного предчувствия в груди всё сжалось. Чем бы ни были эти твари — в них нужный мне опыт. Да и вдруг получится их разделать и после оклазии останется вполне прибыльная заллая?

Аккуратный шаг, хруст рыхлого снега, шуршание меховых варежек, скрип кожаной одежды. И ещё шаг, и ещё. Лошадки подёргивают головами, как от воткнутого прута в спинной мозг. Ещё шаг. Твари не двигаются, лишь дёргано осматриваются. Ещё шаг, хруст снега. Все три головы развернулись в мою сторону, вытаращив полностью коричневые глаза настолько, что те шариками вылезли из орбит на небольшой крабовой ножке. Ворсинки в вертикально широко раскрытом рту, больше похожем на китовий зёв, перестали шевелиться, распрямились, ощетинились двумя острыми металлическими щётками. Безнадёжно прямые ходули начали пружинить, медленно подрагивая ловкими щупальцами осьминога.

Мысль о том, что при любых обстоятельствах следует неукоснительно слушаться паранойю — её я додумывал уже на бегу, перебирая ногами настолько быстро, что иной раз на снегу и следа не оставалось. Но твари быстрее меня, шанса выбежать из скверной земли не оставили. Снег под их извилистыми щупальцами шелестел, а повизгивание тупой ножовки из глоток щекотало нервы.

Я ворвался в раскрытые ворота порченого поселения, чуть не поскользнувшись от резкого разворота, и «Рывками» умчался к центральной дозорной вышке. Вроде восемь метров лестницы, а четырьмя «Прыжками» я оказался в высокой будке меньше чем за секунду.

Всю конструкцию затрясло, сначала единожды, потом ещё дважды. Твари, впечатавшись раскрытыми ртами в широкие бревенчатые стойки башни, одним ударом отгрызли от них куски. Деревянная крошка спадала с чёрных волосковой. Повизгивание тупой ножовки принадлежало самим волосками, чуть подёргивавшимся и цеплявшим друг друга. Коняшки замерли около лестницы, смотря строго на меня. Я аккуратно, медленно спрятался внутрь будки. Тишина, ничего не последовало. Твари как заворожённые продолжали смотреть через доски туда, где пряталось моё подрагивающее от нервного напряжения тело.

Меня всего передёрнуло, я выматерился и откинулся спиной на деревянную стенку. Я достаточно поздно сообразил незначительную вещь. Если скверна не просто поглотила коняшек, но вернула их обратно, модифицировав — то при жизни это была непростая животинка.

До ближайшей крыши дома не допрыгнуть. Три метра «Рывок» покроет, тем более, если оттолкнуться от края будки. Но где гарантия, что при приземлении я не поскользнусь о покрытые снегом доски, всяко мокрые и чутка заледеневшие? Никогда бы не подумал, что три лошадки-инвалида загонят дракона на верхотуру как бешеные псы загоняют на дерево кота. Мяукнуть, что ли?