Чтение онлайн

Дегустация церквей закончилась главным городским собором в Манчестере, чьи размеры и мерцающий сумрак внутри, озаряемый красными пламенеющими витражами, вероятно, даже атеистам внушали экстатическое благоговение.

В заднем приделе, почти незаметно для глаз, стояла в виде экспоната скульптурная группа "Святое семейство" с трогательно-наивными лицами и чертами, напоминавшими англо-саксонский тип из Йорка или Ланкастера. Около этой скульптуры всегда стоял народ, и непонятно было, почему она в темном углу, а не в центре, у алтаря.

Начиналась служба, и малочисленных верующих, всего-то дюжина с небольшим, не считая каких-то господ в черных костюмах, пригласили на хоры, дабы разместить всех потеснее.

Грянул орган, прозвучало что-то из Баха, священник взошел на кафедру и начал проповедь. О чем он говорил - трудно было разобрать. Слова о воле Божьей, о смирении быстро сменились какими-то мирскими соображениями об экуменических встречах и о предстоящем чествовании ректора, прослужившего в приходе тридцать лет.

Аня вначале рассматривала плафоны и витражи, потом господ в черном, которые сидели на почетных скамьях у кафедры, и не заметила, как все кончилось, и священник, с очаровательной улыбкой, более уместной где-нибудь на вечеринке или в театре, уже подходил к каждому и жал руку.

Она заглянула ему в глаза: приятный, светский человек, и такое бархатное у него рукопожатие. Интересно, о чем он думает, когда остается один?

Утром, проспав побудку Кэт за дверью, Аня обнаружила, что с подноса исчезло все, кроме хлеба, а когда заперлась в ванной, кто-то изо всей силы пнул в дверь ногой. "Пена", "плесень", говорила о них Ширли, но они так вежливы с ней, Аней, даже дети знают ее имя и стараются ей угодить.

Аня много читала об английском лицемерии и манере англичан говорить мягко, размахивая большой дубиной. "Старший Брат сидит на высоком дереве и следит за каждым твоим шагом", - сказала однажды Ширли. Сама она обычно говорила с ними, не сводя глаз с монитора на кухне: кто вошел, кто вышел. Камеры стояли на улицах, в учреждениях, в магазинах. Даже в туалете супермаркета висело предупреждение: "В целях вашей безопасности..." Такое, подумала Аня, не снилось и нашему КГБ в пору его расцвета: сидишь на троне, а за тобой наблюдает, скажем, привлекательный молодой человек. Вначале она была так смущена, поражена и рассержена, что еще раз спустила колготки, распрямилась и поприветствовала всех: "Хайль!"

Однажды, когда Аня после пешего перехода из Хейвуда в Рочдейл сидела на скамье у супермаркета, к ней подсел пожилой джентльмен, и Аня заметила, что он передвигался с усилием и, может быть, с болью.

– Я хотел выпить в кафе чего-нибудь безалкогольного, а мне предложили пиво, - сказал он, бесстрастно глядя перед собой.

Его голос, глубокий и мягкий, модулировал на каждой синтагме, и Аня подумала: он, должно быть, певец или музыкант.

– Вы недовольны тем, как вас обслужили, и у вас испортилось настроение, - сказала Аня, стараясь быть вежливой.

– О да, портить настроение - это их главное амплуа. А что вы тут, собственно, делаете?

– Отдыхаю - "в свинцовом размышлении". Дышу "дарующим здоровье воздухом", - ответила Аня цитатами из Шекспира, которого как раз штудировала.
– Я шла пешком из Хейвуда, и теперь "мечта моей задницы" осуществилась.

Последние слова случайно соскочили у нее с языка, и лишь потом она поняла, что сказала не то.

– О, вы шли пешком из Хейвуда... А я там живу. Вы шли с работы?

– Да, я убираю у людей.

– Понятно. Но, мне кажется, вы образованная леди. Вы сказали, "мечта моей з..." - это ведь Шекспир, не правда ли? Хотя звучит, конечно, излишне экспрессивно.

– Я решила за год одолеть всего Шекспира. Читать его по-русски удовольствие, но по-английски - тяжкий труд.

Оправившись от смущения, Аня смотрела ему прямо в глаза - большие, темные, полные скрытого беспокойства. Ей было легко говорить с ним.

– Вообще-то я автор, - продолжала Аня.
– Мой английский, как вы заметили, чуть-чуть хуже, чем у Оскара Уайльда, поэтому я и работаю уборщицей.

– Но у вас очень хороший английский, и ваш акцент звучит очень привлекательно... Значит, вы - русская. Очень интересно. Как вы оказались на нашем "острове сумасшедших"?

– Почему на "острове сумасшедших"?

– А тут каждому разрешается быть сумасшедшим настолько, насколько у него хватит ума. В этом смысл нашей демократии.

– Может, вы и правы. Я вышла замуж за сумасшедшего, и он плохо со мной обращался. Он хотел забрать у меня последние деньги, а когда я отказалась просто указал мне на дверь.

– О, какая жестокость. Но не все англичане похожи на вашего мужа. Где вы живете?

– В отеле для бездомных.

– О-о, - протянул он.
– Я слышал, эти отели - рассадники всяческих мерзостей, они не для таких, как вы... Я как раз ищу помощницу, видите ли. Я разборчивый, знаете ли, я вообще не простой человек, я - интраверт. Я редко говорю с женщинами. Я предпочитаю платонические отношения. Кстати, меня зовут Аллан. И, если хотите, вы можете у меня работать.
– Он протянул ей визитную карточку с надписью: "Аллан Кроуфорд. Гражданский инженер. Эсквайр".

Стильный особняк Аллана стоял на опрятной тихой улице, параллельной главной дороге, глядя окнами на изумрудные поля и кладбище на пригорке.

– Мое хобби - пение и опера, - сказал Аллан с порога.
– О чем бы я ни говорил, я всегда кончаю оперой. Сегодня на Радио-3 Хеддл Наш будет петь из "Elicsir d'amore"VI. Вы знаете эту арию?
– И он запел густым теплым баритоном, срываясь на высоких нотах: - Una furtiva lacrima...

В этот день они приводили в порядок бесценную коллекцию Аллана: кожаные футляры с кассетами, которые он собирал всю жизнь, - романсы, арии, целые оперы, тщательно пронумерованные и распределенные по жанрам.

– Может быть, часть кассет выбросить? Они все в пыли и пленка наверняка испорчена.

– Не говорите так, - в священном ужасе возразил Аллан.
– Тут все оперные светила - Джильи, Тито Гобби, Марио дель Монако, - и я их всех хотел превзойти. Верьте мне или нет, но у меня был многообещающий голос. Соседям не нравилось, что я всегда пел, и пел громко, как на сцене, и они посадили меня в сумасшедший дом...

Аня хотела вычистить оба его туалета, но он не позволил и убрал все сам, болтая без умолку.

– Я не такой проворный, как вы, - сказал он.
– Это все возраст, видите ли - шестьдесят девять стукнуло.
– И добавил, глядя на блоки уложенных футляров: - О, вы совершили Гераклов подвиг.

– Да вовсе нет, - засмеялась Аня, багровея от усилий.
– Хотя можно подумать, что в этих футлярах - кирпичи... И все-таки работать для вас удовольствие. У вас такой прекрасный английский, я просто счастлива не слышать эти "f... off" и "f... up", - немыслимая изобретательность англичан выражать все оттенки чувств с помощью одного слова с предлогами. Вы не против, если я открою окно? Тут невыносимо душно.