Чтение онлайн

– О пожалуйста, не надо, - испуганно сказал Аллан.
– Хочешь, я спою тебе песню?
– И он запел "When you walk through a storm..."IX.

Потом они сидели в его просторной кухне и Аллан суетился, выгребая все, что было в его холодильнике.

– О, - лицо у Аллана скривилось от боли, пока он ставил на стол чашку с "Холиксом".X - Мой "сын божий" не оставит меня в покое, - сказал он, имея в виду ногу.
– Такой зуд, видишь ли, я бы разодрал все эти бинты к черту.

– Они должны лечить тебя, а не просто бинтовать ноги. В больницу надо ложиться. Посмотри на большой палец: там будто не кровь в венах, а чернила.

– Не так уж я и плох, - сказал Аллан, слегка задетый.
– Я пел для тебя и танцевал, а ты хочешь сбагрить меня в госпиталь?
– И он опять запел, не допив своего напитка: - She loved me for the dangers I had pa-assed...XI Ты слышала Лучано Паваротти в партии Отелло?

– Нет, не слышала. Но я помню наизусть отрывки из "Отелло". Я, кстати, не знала, что Отелло страдал эпилепсией. Ты можешь представить себе генерала-эпилептика?
– И продолжала с энтузиазмом: - И еще один эпизод меня поразил: когда Отелло передали послание от герцога и венецианских сенаторов, он сказал: "I kiss the instrument of their pleasures"XII. Русский переводчик Борис Пастернак перевел: "Почтительно целую их печати". Но я думаю, печати тут ни при чем. Отелло выразился так потому, что он думал в тот момент о Дездемоне, и ему казалось, что она неверна. Он вспоминал ее поцелуи!

– О, тебе не с кем разделить твои мысли, ты мечешь бисер перед свиньями - в любом колледже тебя бы приняли без разговоров, - и он сгреб ее в объятия, забыв о больной ноге и делаясь все смелее.

– Сколько тебе лет, Аллан?
– бормотала Аня.
– Ты сейчас такой же, как на той фотографии...
– Или так ей казалось, ибо если смотреть без очков, да еще в полутьме, все мужчины были невыразимо прекрасны.

– О, я тогда только что вернулся из Скарборо XIII - загорелый, помолодевший...

– Аллан, скажи, пожалуйста, почему вы, британцы, такие сексуальные? заговорила она, чтобы отвлечь его от маневров.
– От секса некуда скрыться. Включаешь радио - дамы поют гимны вибраторам и стыда не имеют. Включаешь телек - опять сплошные совокупления. Вчера был документальный фильм "Половые сношения", а потом любовная история "Мастурбация: драма в двух частях". Читаю газету - не желтую прессу, а "Санди Таймс" - и о чем они пишут? Миллионы людей гибнут в войнах и от голода, а они обсуждают первый поцелуй... Когда-то Оскар Уайльд писал о душе человека при социализме. А я хочу написать о том, что происходит с душой при капитализме: она чахнет и умирает.

– Съешь грушу, они очень сладкие, - только и ответил Аллан.
– Гм... Я не специалист, видишь ли, читаю только "Радио Таймс". Я понимаю - ты женщина с миссией, как говорится, с "пчелой в шляпке". Кстати, что у тебя за миссия?

– Хочу свалить стену отчуждения, - без запинки ответила Аня.
– Скажи, почему англичане - нация одиночек? Их поглощенность собой граничит с аутизмом, они теряют способность к общению...

Зазвонил телефон и смолк - кто-то раздумал.

– Что это?
– заволновался Аллан.
– Может, это сестра Фрэнсис? Они там все против меня, видишь ли. Вчера я был в перевязочной, и, возможно, кто-то пожаловался, что я снял повязку. Зудело так, хоть "осанна!" кричи. Эти сестры могут настроить против меня всех врачей...

– Успокойся, это не сестра Фрэнсис. Тебе кажется, что они против тебя.

Как он изменился в лице за одну минуту и сразу стал похож на запуганного ребенка.

– Успокойся, - повторила Аня и слегка обняла его.

– О, в тебе столько тепла, твои волшебные руки касаются моих плеч, и я сразу оживаю - восстаю из мертвых... Я никогда не был счастлив, видишь ли.

Он привлек ее к себе, и она почувствовала, как тяжело и медленно бьется его сердце. "Богиня, нимфа", - твердил Аллан, печатая на ее лице горячие поцелуи.

Они стояли так еще минуты две, пока она не сказала:

– Я стесняюсь, соседи могут нас увидеть.

Аллан сел на диван, всем видом выражая крайнее смущение, и, сглотнув, сказал:

– Со мной случилось нечто очень важное. Скажи мне, что я должен делать?

– Да не слишком раздумывай, - просто ответила Аня.
– И побереги сердце. Нельзя его так нагружать.

Он встал, задернул шторы и сжал ее еще крепче, так что она опасалась, как бы он не зашел слишком далеко.

Он разжал руки, снял с подзеркальника коричневый кожаный пояс и сказал:

– Ты не могла бы стегнуть меня вот этой штукой? Я мечтал об этом всю мою жизнь.

– Ты не шутишь?
– Аня почувствовала, как карточный домик, построенный для них с Алланом, рухнул и обратился в пыль.
– О'кей, - сказала она обреченно и хлестнула его бледный голый зад.

– Сильнее, - попросил Аллан, и она в припадке ярости и отвращения, стараясь не глядеть на багровеющие разводы, порола его что есть мочи еще и еще, пока Аллан постанывал от удовольствия и блаженно улыбался.

– Но тебе же больно!
– крикнула Аня.

– Довольно, - сказал он наконец и со счастливым вздохом тяжело плюхнулся на диван.

– О Господи!
– Аня закрыла лицо руками. И вдруг волна острой болезненной жалости захолонула ей душу, и она уже знала: она не бросит Аллана, какие бы коленца он ни выкинул.

Как-то, после уборки, пока Аллан сидел в ванной, распевая арии, Аня поджаривала себе кусок ветчины. Она уже снимала его со сковороды, как вдруг в кухню вошел Аллан и, почуяв дух, ошеломленно спросил:

– Ты что, готовила на моей плите?

– Я просто подгрела себе кусок ветчины, - робея от его тона, ответила Аня.

– Знаешь что, запомни на будущее, - холодно сказал Аллан, - в моей кухне я дожен хозяйничать один. И со словом "неслыханно!" выскочил за дверь.

Аня и не заметила, как листья на деревьях пожелтели и опали, хотя лужайки весь год оставались зелеными, а затем так же незаметно из набухших почек возникли новые листочки, и - ах!
– вот уже зацвели воспетые Водсвортом рододендроны и нарциссы подрагивали почти прозрачными крылышками.

Церковь Всех Святых на пригорке далеко не малых размеров казалась легкой, словно вылепленной из песочного теста, а перед церковью, рядом с высоким резным крестом стояло дерево, все в огромных красных цветах, и будто плясало на ветру.

В отеле трое юнцов, те, что вечно просили то двадцать пенни, то поесть, избивали четвертого. Он сидел в углу, прикрывая голову от ударов, и молча терпел пинки - видно, был пьян или после инъекции.

– Колин, перестань сейчас же!
– кричала Аня, колотя кулаком по стеклу.
– Или я вызову полицию!