Чтение онлайн

Егор Васильевич указал мне на большую многоцветную панораму, живо напоминавшую широко распахнутое окно, за которым простиралось далеко-далеко к горизонту поле, как бы застланное золототканым ковром созревшей пшеницы. А на поле сцеп двух комбайнов, из бункеров которых рассыпчатой струей переливается в полуторки зерно. А около головного агрегата смеющаяся девушка подает комбайнеру кувшин, может быть, с молоком, а может быть, с квасом. У молодого комбайнера под голубой футболкой бугрятся тугие плечи, широкоскулое с характерной упряминкой лицо увенчано путаной шапкой рыжеватых волос, прядка которых прилипла к взмокшему от пота лбу. А глаза, серые и пристальные, смотрят весело.

— Балаш?!

— Он самый… И не просто Балаш, а, так сказать, всем Балашам голова! Вон ведь куда забрался, в Москву, на Всесоюзную почетную доску. И главное дело, все семейство за собой вытянул. Вот эта дивчина курнопатенькая, что пить мастеру подает, сестренка его, Настёнка. Может, вспомянете?.. Нынче по весне она окончила десятилетку и сразу же к брату на комбайн подала прошение. А первым помощником у Василия Александровича работает вторая сестра, ту Клавдией зовут; здесь, на фотографии-то, ее не видать, но если еще в наши края соберетесь, обратите на Клавдию Александровну внимание: таких красавиц что-то и в Москве не видать! Она уже и на областных курсах побывала и мужа себе подобрала подходящего: корабельный механик Степан Лоскутов, прямо из Кронштадта прибыл в Пастуховскую МТС. И что замечательно: сегодня, например, старшина на селе объявился, а через девять дён к Балашам пришел Клавдию сватать. Смешное дело, будто за тем и спешил. Парень оказался начитанный и не баловник. Сейчас Степана Андреевича назначили бригадиром четвертой тракторной бригады.

Ну, а на прицепной машине знаете, кто стоит у штурвала?.. Сказать, так сразу и не поверите: сам Александр Тимофеевич! Во, брат ты мой, как жизнь знаменитого комбайнера подстригла — на прямой пробор! Давно ли, кажется, сынишку на ум наставлял, и вот — пожалуйте! — сам попал к Василию в подчинение! Да еще и рад был до смерти, что так получилось, а то ведь до полного сраму дошел человек!

И все потому, что начал мужик самовольничать: я, дескать, всему хозяин, что сам себе прикажу, то и ладно. А мне не верите — читайте, что про Балаша в газете пишут. Веселись, Саша, покуда власть наша!

Ан, шалишь, кума, не с той ноги плясать пошла! Оказалось, что хозяин-то у всех нас один, да еще и строгий. Вот он-то и усадил Сашу на пять лет в запертое место: остынь, дескать, милочек, а потом обдумай, не торопясь, свое поведение. То на пользу…

Так точно оно и получилось: даже досрочно освободили Александра Тимофеевича, поскольку увидело правительство, что по жизни своей не вор он и не разбойник.

Правда, больше двух лет хлопотала за него жена: и в МТС она выпросила характеристику похвальную и московскому адвокату отсчитала, никак, полные четыре сотни; даже коровы первотельной Анна Васильевна не пожалела, продала по такому случаю. Однако не помогло: и областной суд не пошел на снисхождение, и Верховный оставил приговор в силе. Иначе и нельзя: раз дело показательное — значит, надо, чтобы и другим неповадно было озорничать, ведь такие «герои» небось в каждом районе водятся…

Хорошо еще, сын заступился за Александра Тимофеевича, Василий Александрович. А Балаши, они, знаете, какие: уж если что в голову втемяшилось, не свернет его с пути никакая сила! Так и тут. Ведь до Верховного Совета дошагал парень и лично с Ворошиловым разговаривал, вот как мы с вами, ну?.. «Просим мы, говорит, Климент Ефремович, помиловать нашего отца: мамаша просит, две дочки и я — сын его, Балашов Василий. Было, говорит, время, когда папаша нас всех кормил, поил и к делу приучал — за то ему спасибо! Ну, а раз такой грех получился, мы его сейчас возьмем на свое поручительство. Простите великодушно нашего отца, Климент Ефремович!»

Ну и Ворошилов, конечно, совсем-то Александра Тимофеевича не простил, но разрешил приговор считать условным с испытательным сроком до истечения пяти лет. А Василия похвалил. «Таким, говорит, сыном можно гордиться. И матери своей передай мой привет и сестренкам».

Домой Александр Тимофеевич вернулся в аккурат на Первомай прошлого года. Народ, конечно, по всему селу, весело, а Балаш идет вдоль улицы, как не на своих ногах, сгорбился весь и головы не поднимает.

Сам-то я не видал, а бабы сказывали, что супруге своей Александр Тимофеевич аж в ноги поклонился. И сыну… «Вот, говорит, бумага — помиловало меня правительство. Но это только половина прощения… Вы-то простите ли?»

Ну, жена и дочери, конечно, в слезы; уж больно радостное дело: увели из дому чужого человека, а возвратился отец! А когда Александр с Василием — два Балаша — в первый раз на уборку вышли… Ну, брат ты мой, надо полагать, сотни полторы народу вокруг ихнего сцепа сгрудилось. Шумят, удивляются! Председателя колхоза дед, Поплевин Артемий Романович, сто лет и четыре года на свете отбыл, и тот прошагал мимо погоста — да на поле.

Вот он-то и сказал младшему Балашу такие слова: «Я, говорит, за вашей фамилией слежу лет семьдесят, как не больше. И каждый Балаш, заметьте, верховодом был по своему времени. Но не каждого люди уважали! Почему, спросите? Да потому, что сколь ни силен будь человек кулаками да характером, общество крестьянское, а по-нонешнему колхоз, в сто раз сильнее! Так что сам себя ты, Василий Александрович, над обществом не возвышай! Сколь ни высоко орел летает, а гнездо вьет на земле. Это запомни!»

Село Новожиловка расположилось на левом крутояром берегу древней сибирской реки. Два ряда крепко сколоченных изб с крытыми дворами и службами образуют улицу, изгибающуюся вдоль речной излучины. Новожиловку делит на две части овраг, через который перекинут многосвайный мост. По дну оврага летом струится ручеек, а весной и в осенние дожди шумит мутная и быстрая речка. На одном берегу оврага стоят дома побольше, некоторые крыты железом — здесь школа, правление колхоза, магазин, в котором продается все, начиная от колесной мази и хомутов и кончая шелковыми косынками и духами «Манон». Давно ждут покупателя даже две теннисные ракетки и выкрашенный под бронзу бюст Вольтера, завезенные в Новожиловку еще до коллективизации. Бюст и ракетки пережили десять завмагов, из которых по душе обитателям деревни пришелся только последний — Евтихий Павлович Грехалов. Мужикам, в большинстве сдержанным и молчаливым, Евтихий нравился своей разговорчивостью и осведомленностью в текущей политике. Бабам — обходительностью и тем, что он завозил в село дефицитные товары, а молодежи — что любил Евтихий пошутить и складно приврать при случае. Без Грехалова не обходилось ни одно начинание. Затевался хор — Евтихий пел в этом хоре громче всех. Ставили учителя спектакль «Бесприданница» — Евтихий развеселил всех исполнением роли Карандышева. Организовали парни футбольную команду — длинная, нескладная фигура Грехалова оказалась в воротах. Правда, Евтихий мяч отбивал плохо, но всех поучал, как надо играть.

В магазине и возле магазина в нерабочее время почти всегда толпился народ, аккуратно рассаживались на бревне старики, носилась ребятня. Многие шли в сельпо не для того, чтобы купить что-нибудь, а так — покурить, словом перекинуться, узнать новости, завезенные Евтихием из района, куда он выезжал два раза в неделю за товаром.

Так было и в это воскресное утро — первый день масленой недели.

В магазине вдоль прилавка народу сила, но толкучки нет. Только что вернувшийся из района Грехалов докладывает, значительно округляя глаза:

— Теперь война пойдет на исход. Крепость Койвисту наши, можно сказать, заклинили наглухо. Сиди и не крякай! Какой же стратегический план на дальнейшее? Абсолютный! Зайдут в тыл, а там — отдай, баба, ягоды и клади за щеку пятак! Так или нет? — неожиданно обращается Евтихий к восхищенно слушающим его колхозницам.

Женщины смущенно переглядываются, и только разбитная вдова Антонида Козырева находит подходящий ответ:

— Надо думать, ты, Евтихий Павлович, хорошо разбираешься в политике, а в Москве-то люди небось еще больше тебя понимают.

Изба Егора Головина стояла почти у самого оврага, склон которого поверху густо зарос молодым орешником, а к низинке ивняком. Егор жил один. Его отец погиб еще в колчаковщину, мать Егор схоронил два года тому назад, а старшая сестра вышла замуж в правобережное село и увезла в дом мужа и младшую сестренку.

Оставшаяся без женского присмотра головинская изба являла глазу неприглядный вид. Неподалеку от двери, под криво висящим рукомойником, скапливалась груда мусора, на столе постоянно дневала неприбранная посуда. Под потолком на двух протянутых от печи к стене жердинках сушились шкурки зайцев, белок и лисиц, распространяя по избе противный кисловатый запах. За печью стояла широкая старинная кровать, над кроватью отцовская шашка, два охотничьих ружья и массивные серебряные часы. Красную стену избы украшали зеркало, портрет Буденного и семейные фотографии.