Чтение онлайн

В крытом дворе Настя встретила подходившего к крыльцу Егора Головина.

— Здравствуйте, Настасья Ефимовна, — поздоровался Егор.

— Ты что? — спросила Настя.

— Да все то же… Вот собрался поговорить с Ефимом Григорьевичем.

— О чем, интересно? — удивилась Настя.

Егор медлил с ответом, стоял и исподлобья смотрел на девушку. Но Настя догадалась сама, а догадавшись — испугалась. Заговорила встревоженным бормотком:

— Когда же ты это, Егор Васильевич, надумал-то, а?.. Да если бы я знала такое, я бы… И как это у вас, парней, быстро делается. — Говоря, Настя торопливо перебирала пальцами бахрому полушалка. Увидев, что у парня помрачнело лицо, закончила неожиданно: — Ну, чего стал?.. Проходи, коли так, в избу.

Встревоженно передохнула, повернулась и ушла, оставив дверь в сенцы приоткрытой.

Егор удивленно посмотрел вслед девушке, покосился на сверток, который держал под мышкой, и нерешительно поднялся на крыльцо. Охлопал веником снег с валенок. Уже входя в избу, он услышал сердитые слова Ефима Григорьевича:

— Девке замуж пора, а понятие о жизни — как у курицы.

Некоторое время Ефим Григорьевич и Егор Головин молча смотрели друг на друга. Потом Егор снял шапку и сказал:

— Приятного аппетита, Ефим Григорьевич. Здравствуйте.

— Милости просим, — не очень приветливо отозвался Чивилихин и стал накладывать себе сметаны.

Егор положил сверток на лавку, прикрыл его полушубком, затем, неловко ступая, подошел к столу и поздоровался с Ефимом Григорьевичем за руку.

— Ишь ты, вырядился как, — удивленно оглядывая Егора, заметил Ефим Григорьевич.

— Масленая на сегодняшний день, праздник.

— Разве? — Ефим Григорьевич с хитрецой скосил на Егора глазки. — А вот Никифоров вчера в правленье объяснял бабам, что этот праздник попы выдумали. Чтобы, значит, народ через блины бога вспоминал.

— Может, и так, — согласился Егор. — Однако, ежели бог в церквах не удержался, на блинах тоже, надо полагать, не усидит.

Настя, потупившись, поставила перед Егором тарелку, положила вилку и нож, сказала:

— Кушайте, Егор Васильевич.

— Спасибо, — отодвигая тарелку, сказал Егор и решительно взглянул на Чивилихина. — Я ведь к вам, Ефим Григорьевич, пришел по серьезному делу. С Настасьей Ефимовной у меня, правду сказать, еще настоящего разговору не было…

У Насти соскочила с чепка сковородка и заюлила по полу.

— Эка разиня! — сказал Ефим Григорьевич, сердито глядя на растерянное лицо дочери. Затем так же неодобрительно взглянул на Егора. — Подождать придется с разговором-то, товарищ Головин.

— Что так? — тихо спросил Головин.

— Наспех такое дело не решается. Да и… прямо тебе скажу, несамостоятельный ты человек, а сердит не по делу. Вот тот же случай: осрамил меня на отчетном собрании перед всем народом, а за что?.. Я, брат, не хуже других колхозников в делах-то разбираюсь, — Ефим Григорьевич стал с достоинством размазывать по блину сметану.

— Каждому так кажется, — пристально наблюдая за руками Чивилихина, сказал Егор.

— Вот и отец у тебя такой же был неприветливый. Бывало, придет бредень попросить или по другому какому делу, а сам обязательно к чему-нибудь прицепится.

— Отца моего ты по-дурному не поминай, товарищ Чивилихин! — Егор порывисто поднялся из-за стола. — Он за то, чтобы колхозники блины кушали, жизни не пожалел.

— Вон как! — Ефим Григорьевич задержал руку с блином. Удивленно взглянул на Егора. — Ну, коли так, прошу прощения, товарищ Головин, — и отправил блин в рот.

Настя, не поворачиваясь от печи, прислушивалась к разговору отца с Егором. Девушка старалась казаться равнодушной, но по тому, как неуверенно двигались ее обычно ловкие руки и беспокойно щурились глаза, видно было, что она сильно взволнована. Когда Егор вышел, Настя подала отцу еще блинов. Тарелку поставила на стол излишне резко.

— Ты не швыряй! — прикрикнул на дочь Ефим Григорьевич.

— Простите. — Настя отошла к печи, отерла фартуком распаленное жаром и волнением лицо.

— Какой жених выискался, а?.. При галстуке! — возмущенно заговорил Ефим Григорьевич. — И как это вы, девки, в людях не смыслите. Поманит какой-никакой, а вас будто сами ноги несут, и на родительский дом не оглянется… Видишь ведь, какой он колючий. А не видишь, так людей спроси, отца. От этого Егорки все матери дочерей прячут, родные сестры — и те сбежали не знай куда. Охальник!

— Не хуже других, — подгребая к шестку жар, сказала Настя.

— А ты лучше ищи! Вот как мать твоя — от четырех женихов отказалась, поскольку родители не присоветовали. Ну, и нашла подходящего. Все бабы по скольку лет без мужей маялись да писем с войны ждали, а Марья жила да жила в заботе, царство ей небесное.

Настя знала, что ее мать, когда-то признанная красавица Марья Жукова, вышла за Ефима Григорьевича по настоянию родителей в трудное время, когда все лучшие парни ушли на германскую войну, а Ефим Григорьевич, как белобилетник, остался дома. Знала также Настя и то, что жизнь ее матери не была счастливой. Очень хотелось девушке сказать сейчас об этом отцу, но она сдержалась. Разговаривая, Ефим Григорьевич не забывал о блинах, а насыщаясь, становился благодушнее. Закончил он свои наставления, как всегда, словами:

— Нет, не в меня, не в меня вы с Серегой пошли. Материна кровь.

На что Настя ответила отцу строго:

— Вы их не корите, батя. Мать упокойница, а от братца Сергея Ефимовича больше месяца письма нет. Жив ли, нет ли?

— Жив. Подкинь-ка еще на заедку горяченьких.

Но «еще горяченьких» Ефиму Григорьевичу покушать не удалось, помешал Антоша-письмоноша. Он принес две телеграммы.

Колхозники далекого сибирского села получали телеграммы не часто и почему-то больше с дурными вестями. Однако не успели Ефим Григорьевич и Настя испугаться, как письмоносец сказал:

— Поздравляю вас, товарищ Чивилихин. Первым человеком по району вы стали. Ба-альшое дело!

— Вот и главное, — сдавленным голосом отозвался Ефим Григорьевич и одеревеневшими от волнения руками развернул первую телеграмму.

Телеграмма была пространная — больше тридцати слов. В ней командование штаба Ленинградского военного округа поздравляло колхозника Ефима Чивилихина с тем, что его сын, младший командир Сергей Ефимович Чивилихин, за доблесть, проявленную на фронте, награжден высоким званием Героя Советского Союза. Однако смысл этого события дошел до Чивилихина не сразу.