Чтение онлайн

— Это что, — смеётся она, — нос?

— Нет, не нос. Ниже.

— Ниже? Кадык?

— Нет, не кадык.

— Ещё ниже?..

Иногда мне по кайфу нарочно смущать Натаху. Так она становится женственней, что бывает с ней редко, и даже начинает мне нравиться.

Поправка — как человек…

Сева никогда не ревнует, поскольку уверен, что я ни за что всерьёз не буду подкатывать к любой его девушке. Будь то Петровна, либо та, с которой он замутит, поссорившись с первой, на один вечер. Либо даже мифическая, гипотетическая, хоть нано— долей вероятная, но всё-таки его девушка…

Сева точно знает, что к Новенькой я больше не подойду.

И спокойно зажимает Натаху, ведь у него в запасе ещё вагон времени.

Я издевательски-медленно, чуть ли не по миллиметру, приподнимаю перед невольными зрителями край любимого джемпера.

— Ух ты! — восторженно пищит Натаха, рдея ярче него на фоне своих пергидрольных локонов. — Тём, он раздевается?.. Тём, он раздевается! Это нормально вообще? Алекс, ты реально решил продемонстрировать мне свой… прыщ?.. А если я не хочу на него смотреть?.. Да не хочу я на него смотреть! Не нужен мне твой прыщ, всё, расслабься!.. И стриптиза тут нам на не надо!.. Бляха муха, Свирид!.. — выругавшись, как сапожник, она ошеломлённо затихает. — Где это ты так приложился?.. Это, это… кто так тебя? Это что, тогда в караоке?..

Сева, в запале массовой драки тоже упустивший момент, когда об мои рёбра ломали барный стул, удивлённо присвистывает и вслед за Натахой касается моей кожи.

— Нифига себе синячелло, братишка! Круто!..

*Она*

После визита Валентина я долго не могла уснуть. А когда уснула, мне приснился сон. В нём я увидела большое зеркало с моим отражением, и оно разбилось. Я подбирала отколовшиеся части и разглядывала, постепенно узнавая в них лица людей, без которых меня самой, — прежней, целой, тот, что была до падения зеркала, — уже не было.

Помню, там был кусок с отражением Милки. Милку я всегда считала лучшей подругой. Мы делились секретами, поддерживали друг друга, жевали одну жвачку и носили одни шмотки на двоих...

И во сне, как наяву, я задавалась вопросом, почему «моя Милка» от меня откололась.

Был ещё кусок с мамой. Большой, резной. Подняв его, я долго размышляла, как давно пролегла между нами трещина. И пришла к неутешительному выводу. Давно. Очень давно. Ещё при папе, когда они ссорились, я почему-то всегда вставала на папину сторону… Но, всё же, для меня стало неприятным сюрпризом то, что теперь «её» фрагмент вообще лежит отдельно.

«Папин» осколок там тоже был. Самый крупный. Над ним я сидела дольше остальных...

И так я перебирала и перебирала в темноте эти осколки, ловила в их глубине дорогие сердцу образы и задавалась всё теми же вопросами, что истязали меня во время бодрствования: почему и когда моё зеркало разбилось? можно ли его как-то склеить?..

А ещё… пыталась разглядеть отражение в последнем, самом мутном фрагменте зеркала.

**

В понедельник я наконец-то увидела Алекса. Они с Тёмой явились ко второму уроку, получили выговор от нашей классной и предоставили одну на двоих справку, написанную собственной (не сомневаюсь, что это сделал Алекс) рукой. В справке было сказано, что у первого «расстройство внутреннего ребёнка», а у второго «абсцесс совести» и «крах левостороннего подреберья», или как-то наоборот (расстройство подреберья и крах ребёнка, а, может, абсцесс ребёнка и крах совести…) В общем, в итоге Вера Васильевна пообещала, что пригласит и тех, и других родителей к директору и вынесет свой собственный «диагноз».

**

Непогода за стеклом окрашивает бледно-голубые, без того не способствующие аппетиту стены школьной столовки в оттенки смертной тоски и скорби. И даже надрывного света потолочных ламп не хватает, чтобы эту мрачность разогнать.

И оттого так неестественно и чужеродно выглядит весёлый калейдоскоп младшеклассников у линии раздачи. Все эти яркие цветастые рюкзачки, брелочки, пайетки… И весёлый смех, как признак беззаботности и врождённой веры в чудо…

А я тоже верю! Пусть по мне это сейчас не слишком-то заметно. Я сделаю своё «чудо» сама!

И если уж на этот раз у меня ничего не выйдет…

Мои мысли обрываются с приходом тех, кого я жду. Вскакиваю с места, спешу занять свою очередь.

Мне не нужны булки с мармеладом и чай, мне нужен лишь один-единственный разговор с одним-единственным человеком.

— Эй, мелюзга, разойдись! — высокая блондинка разгоняет малышню и вместе с подругами втискивается в начало очереди.

Мне приходится тоже влезть в толпу.

— Эй, ну вы чё, совсем уже! — возмущаются дети.

— Вообще-то, здесь занято!

Кто-то сильно дёргает меня за рукав. Пытаясь не реагировать, я пробираюсь сквозь рюкзачки и успеваю схватиться за стакан с чаем за долю секунды до того, как по нему царапает длинный ноготок со стразами.

— Что за… Ты куда лезешь?! — громко возмущается Наташа, но разглядев, кто перед ней, на миг столбенеет. — Ты?! Это что за выходки, подруга?! Ты ничего не попутала? Здесь стою я!

— Да не ори ты! — обрываю я, поглядывая, как бы нас не услышали её приспешницы.

К счастью, им обеим пока приходится сражаться с возмущёнными уже их наглостью малолетками, и вокруг стоит такой гвалт, что до нас никому нет дела.

Единственная, кто нас прерывает, это повариха, ожидающая от меня ответа по поводу первого.

— Ну, так что, щи берём?!

— Нет, спасибо, — отказываюсь я. И тут же переключаюсь на Наташу: — Разговор есть. Отойдём в сторонку?!

— Что? Какой ещё разговор? Я что, должна, по-твоему, без обеда теперь остаться?

Быстро сгребаю на свой поднос всё, что под руку попадается: вырываю у обалдевшей поварихи суп, ставлю чай, сверху булку и что-то ещё, забрасываю всё это собранными в охапку столовыми приборами.

— Вот твой обед, я заплачу. Ты мне нужна буквально на пару минут, это касается Артёма.

Я нарочно упоминаю это имя, зная, что оно сработает безотказно, как заклинание, и Наташа, хоть и постарается выглядеть так, словно делает мне одолжение, едва ли не вприпрыжку побежит за мной. Так и выходит — и уже через минуту мы остаёмся один на один у тёмного спуска в подвал, куда редко кто-то заглядывает.

— Я решила подружиться, — нервно усмехаюсь я. — Как ты на это смотришь?

Выдавливая из себя внешнюю невозмутимость и даже дерзость, я старательно скрываю жуткое волнение, вопреки решимости завладевшее мной. Оказывается, я пока не готова говорить с Наташей. Не знаю даже, чего я теперь боюсь больше: того, что она снова применит силу, или что откажется мне помогать. А что, если она высмеет меня?.. Что, если завтра о моём позоре будет знать вся школа?

Как бы то ни было, отступать уже поздно.

— Ты головой ударилась? — вспыхивает она. — С чего бы нам с тобой дружиться?

— А почему бы нет? Ведь наши парни лучшие друзья, я подумала, почему бы и нам не стать подру…

— Подругами?! Ха! Так-то смешно! Ты меня за дуру принимаешь? Думаешь, я не знаю, что у вас с Севастьяновым…

— Да ничего у нас с ним не было! Мне вообще не интересен твой Артём! Я хочу помириться с Алексом! Правда! И я надеюсь, ты мне в этом поможешь.

Видя сомнение в Наташиным глазах, я ободряюсь: