Чтение онлайн

Сто двадцать — и роковое!

Есть мы, но нас больше, чем двое!

Есть я, только вскрыт болью,

Что вместе не быть нам!!!

На последних строчках, особенно на слове «больше» он срывается на страшный хриплый крик, что до самого нутра меня ошпаривает, отталкивает Алекса, и, заорав: «Ну что, Женька, он прав? Дерьмовый из меня Пушкин?!», высвобождается из захвата Валентина и уносится куда-то, судя по грохоту, по ступенькам вниз.

А я всё ещё вижу его полные слёз глаза.

Пьяные, но по-прежнему самые «тёплые» и трогательные на свете.

Из оцепенения меня выводит внезапный несдержанный тон Валентина.

— Да возьми ты уже наконец эту чёртову трубку!

Глава 39

*Он*

Я не мог с собой справиться. Меня лихорадило. Рвало вышку, сносило чердак.

Я не мог стоять на месте, не мог ни с кем разговаривать, не мог улыбаться.

Мне нужно было что-то крушить.

Ломать. Бить.

Этим чем-то едва не стала надменная физиономия Сквидварда, когда я вернулся с проветривания и снова наткнулся на него в коридоре…

**

Запотевшие стёкла такси. Дворники, отчаянно скребущие по лобовухе.

В башке винегрет из мыслей.

Матушка оборвала мне трубу, прежде чем я ответил. А это значит — что-то серьёзное. Она не сказала что, скинула, но по её голосу я понял — до утра это не потерпит.

Лялька без телефона, и это парит больше всего.

Надеюсь, у Севы хватит ума дождаться моего возвращения. Надеюсь, пакостник-Сквидвард о нём позаботится.

Мать вашу… как же я устал!

— Эй, шеф, это мой любимый трек, сделай громче!..

**

— Она н-нашла ключи от сейфа… Вытащила ружьё… — сходу ошарашивает меня зарёванная, заикающаяся матушка, зачем-то удерживая над моим насквозь промокшим кепарём трясущийся зонт. — Заперлась у себя и… у-угрожает, что выстрелит себе в голову…

— Откуда у вас ружьё?

— Это ох-хотничье, Слава у нас охотник...

Бросаю взгляд на Лялькины окна — в них теплится слабый свет. Краем глаза фиксирую орущего в телефонную трубку дядю Славика в ярких прямоугольниках на первом, газую в дом…

И последнее, что слышу:

— Алекс, она беременна!

И тут из меня окончательно вышибают воздух.

Дальше всё мешается: матушкины вопли, дяди Славика вопли… удары его бетонных костяшек о мой череп… Мольбы, причитания, звон в ушах, мат, много мата, направленного на меня…

В меня.

Наконец сквозь какой-то невыносимый писк, перешедший в моей голове в странные низкие звуки, но почему-то так и не разорвавший меня окончательно, я различаю:

— Пожалуйста, Слав, отпусти!!! Ну прошу тебя, отпусти его, пожалуйста! Пусть они поговорят!!! Ну, подумай о Николине хотя бы, Слава!..

И дядя Славик отползает. Осознав, что снова могу дышать, я кое-как соскребаю себя с пола, кое-как принимаю полувертикальное положение и, машинально пересчитывая языком зубы и нащупывая утопленный в кармане смартфон, цепляюсь за перила и поднимаюсь по лестнице.

Падаю на пол у Лялькиной комнаты, приваливаюсь плечом к двери.

— Ляль, это я, — пытаюсь выговорить, но сам себя не слышу и, сплюнув прямо на пол, стучу и повторяю чуть громче: — Ляль, это я, открой.

Раздаётся щелчок — и меня до хруста костей сплющивает жаркими тисками объятий.

— Алекс! Алекс! — Лялька ревёт. — Прости меня, прости меня!

— Не-е-е, — ухмыляюсь я. — Так не пойдёт. Сначала ты мне всё вывалишь. Кто это сделал, Сева?

Башка заторможенно, но начинает скрипеть извилинами. Лялька заволакивает меня внутрь. Теперь мы так же сидим у её двери, только с другой стороны. Лялька неустанно размазывает по своему лицу мою кровь и собственные слёзы.

— Сева? — повторяю я вопрос, сквозь пелену перед глазами наблюдая за её суетой.

Она вскакивает. Мечется по комнате. Хватает откуда-то салфетки, что-то ещё, падает снова ко мне. У подножья кровати действительно валяется двустволка, в тусклом свете ночника отливая багряно-красным.

— Ляль, ты с ума сошла? — чуть живее заговариваю я, пока она пытается заткнуть мне все щели тампонами. — Тебя перекрыло, или что?.. Скажи мне, это Сева? Это важно.

— Нет, — наконец отрезает она. Уже собранная, видать, моя красивая рожа её резко отрезвила. — Это ты.

— Что я? — огрызаюсь. — Я спрашиваю, ребёнок от Севы?

— От тебя ребёнок!

И тут я не сдерживаюсь. Резко поднимаюсь на ноги, отбросив её от себя вместе со всей её долбанной аптечкой и дебильством, но, почувствовав, что меня шатает, спешно перебазируюсь на кровать.

— Чё за дичь, Ляля? — Выдёргиваю из носа тампоны и склоняю голову между разведённых колен, чтобы капало на пол. — Не до шуток сейчас.

— А я и не шучу!!! — внезапно орёт она. И, тут же накинувшись на меня, уронив на лопатки, причитает мне, оглушённому окончательно, прямо на ухо: — Я люблю тебя, Алекс, безумно, больше жизни! Нет никакого ребёнка, я придумала всё! Но я хочу быть с тобой, я люблю тебя, как ты этого не понимаешь! Почему никто этого не понимает?!!

Как только первый шок отпускает, я снова отдираю и отпихиваю её от себя, отчего она орёт ещё громче и надрывней. Без остановок, в одно предложение, или даже одно бесконечное слово:

–НетПожалуйстаАлексНеуходиЯнемогубезтебяЯнемогубезтебяЯтебялюблюТыженезнаешьничегоЯнесестратебеникакаяАлекс!!!

Разобрав лишь своё имя, я почти успеваю сорваться с кровати, как мой мозг состыковывает: «Я не сестра», — и я отваливаюсь обратно.

Тут же встроившись в меня, как 3-д пазл, обвив всем, чем только можно, уткнувшись мне в шею, Лялька ненадолго затихает. А потом принимается бубнить какую-то ересь:

— То есть… мы с тобой двоюродные, получается. Но я слышала, что так можно. Что такое бывает. Такие пары. Даже у маминой подруги, тёти Светы, сестра замужем за их двоюродным братом. И вообще, раньше это даже модно было… Когда всякие там короли…

Я прислушиваюсь к тиканью её наручных часов. К стуку собственного сердца. И постепенно расслабляюсь и почти успокаиваюсь.

И начинаю уже мирным, хоть и чужим, посторонним голосом:

— Пусти, Ляль. — Она трясёт головой. — Пусти, у меня ещё кровь не остановилась.