Следы на стекле
Шрифт:
— Отлично! — запрокидываю голову, расслабленно прикрываю глаза.
От мыслей о том, чем сейчас, вероятно, занят сам Сева, неприятно сквозит в груди.
— Чего отличного-то? — Ляля возвращает меня к теме. — Так он есть где-нибудь, или нет?
— Нет.
— Что, даже в «Одноклассниках» его нет?
— Даже в «Одноклассниках».
— Блин. Засада. Тогда сам познакомишь… Познакомишь же? Обещай!
— Ладно, ладно.
— Чудненько!.. Только сперва тебе придётся научить меня целоваться…
Выдав какую-то непереводимую игру слов, сестрёнка на время замирает, дожидаясь, пока я осознаю, что она ляпнула. А как только я дёргаюсь, зарывается в мою подмышку (на её счастье, благоухающую морозной грушей и чем-то там ещё — перед застольем матушка отправила меня прополоскаться с дороги) так, что от неё остаётся только капюшон.
— Ай-ай, Алекс, ну больно! — со смехом взвывает она, когда я принимаюсь выковыривать её из-под себя.
— Надеюсь, мне послышалось? — Заломав её наконец, пришпиливаю хрупкие ручонки по обе стороны от её головы. — Ты, пожалуйста, не подвергай меня такому изумлению, ладно?
— Да почему?! — скулит она. Выворачивается, садится, поджав под себя ноги. — Ну, ты же должен меня понять, Алекс! Все девчонки уже давно всё умеют, а я ни разу ещё ни с кем не целовалась! Ну пожалуйста, Алекс, я разве так часто тебя о чём-то прошу?! Ты же мой единственный близкий человечек, ты мой старший брат, к кому мне ещё обратиться с таким вопросом?!
— Вот именно, брат!
— Да чего здесь такого? Вон Любку тоже брат целоваться учил!
— Так иди и целуйся с Любкиным братом!
— Но я не хочу с ним, я хочу с тобой!
От её вопля сотрясаются стены, и я мгновенно вспоминаю о находящихся, возможно, прямо за одной из них с перевёрнутыми стаканами родственничках.
Спружиниваю с кровати, ищу взглядом футболку, бейсболку и жилет, в которых приехал и которые, если мой воспалённый мозг мне не изменяет, оставил где-то здесь; нахожу их, переодеваюсь, но тут сестрёнка преграждает мне выход, привалившись спиной к двери.
— Ты никуда не пойдёшь, — шмыгнув носом, решительно заявляет она.
— В смысле?
— Ты. никуда. не уйдёшь. сейчас отсюда.
Не выдержав моего едкого взгляда, она соскальзывает вниз и обхватывает руками голову: — Потому что если ты сейчас уйдёшь, мы с тобой больше вообще не увидимся!.. потому что у меня нет больше никого, кроме тебя, потому что в этом чёртовом доме меня все ненавидят!..
— Да что за дичь, Ляля?!
Несмотря на то, что всё происходящее больше смахивает на кромешный трындец, чем на поведение всегда адекватной, знакомой мне, как я считал, во всех ипостасях, Ляли, что-то, вероятно кровные чувства, вынуждают меня прижать это вместилище древнего зла к себе. А так как сидеть на корточках в обнимку в итоге оказывается неудобно, нам приходится переместиться обратно на кровать, где я сгребаю Лялькины конечности и усаживаю её всю на себя, себе на колени, как ребёнка.
— Прекрати, Ляль, ну что за сопли, хватит...
— Да ничего, блин! Просто меня всё бесит! Просто мама… ей вообще всё не нравится, я ей не нравлюсь! Даже эта комната… — Она кивает вокруг. — Даже эту чёртову комнату я не могу переделать под себя, так, как мне хочется! Потому что я должна быть принцесской, послушной маленькой девочкой, а не той, какая я на самом деле!..
Я позволяю Ляльке выговориться, поскольку как никто другой её понимаю.
Поскольку почти в том же возрасте почти по той же причине по пьяной лавочке болтался в неуклюже связанной из женского шарфика петле под закопчённым сигаретным дымом потолком собственной комнаты.
Поскольку перерос это и принял.
Но вместе с тем изжил в себе и способность доверять женщинам.
— Успокойся, — шепчу я, когда Лялька, извергнув из себя всё накопленное, просто беззвучно, обессиленно плачет. — Я никогда не брошу тебя, Ляль. Слышишь? Я буду рядом.
Глава 12
Женя
За заплаканным стеклом проносятся яркие блики: мокрые вывески, для чего-то опутанные подсветкой деревья, светофоры, фонари…
Артём везёт меня домой. Туда, где прикрыт тарелкой давно остывший ужин, и насладившаяся уединением с хахалем, уставшая мама снова упрекнёт меня в том, что завтра ей на работу.
Карину омывает начавшийся заново дождь.
Я смотрю в окно и слушаю музыку.
У Артёма в машине всегда чисто, приятно пахнет, и звучит «Shape of my heart» Стинга, или это я только его запоминаю.
Всё, как и в прошлый раз, только теперь с нами нет Алекса. Он отказался поехать, хотя Артём его почти уговаривал.
— А ты правда не передумаешь с нами на море? — на долю секунды отвлёкшись от дороги, чтобы подарить мне свою бессменную улыбку и сияющий взгляд, заговаривает Артём.
— Ну, если вы меня возьмёте, — пожимаю плечами я. — А вообще у меня мечта! Знаешь, какая?
— Какая?
— Хочу долго-долго бежать по морскому берегу, по песку, босиком. Держаться с кем-то за руки и бежать так вместе. И чтобы песок был мокрый, и море тёплое, и чтобы ветер в лицо, тоже тёплый, солёный…
— Классная мечта, — ещё шире улыбается Артём. — А с кем ты хочешь бежать? Или это всё равно?
— Ну нет, конечно, не всё равно. Изначально я хотела, чтобы это был папа… — Вспоминаю о папе, и к горлу подкатывает что-то острое и противное. С трудом сглотнув, набираю в лёгкие побольше кислорода. — А теперь я хочу…
Периферийным зрением замечаю, что Артём, уловив в моём голосе горечь, собрался, кажется, сказать мне что-то или сделать, и продолжаю более собранно:
— Теперь я хочу бежать с тобой! — договариваю и ловлю в его расширившихся зрачках удивление, переходящее в тихую радость. — А вы с Алексом давно дружите?
Нужно срочно менять тему…
— Давно, — тепло произносит он. — На соседних горшках сидели. — Задрав одну бровь, кидает на меня тот самый, как в первый лень знакомства, задорный проверяющий взгляд. — Шучу. С пятого класса, с тех пор, как мы на Южку переехали. А там общий двор, гитара…
— Кстати, не знала, что вы играете!
— Да мы и сами не знали! — Он роняет голову в смущённой усмешке...
Милый, жутко милый, плюшевый, вечно сомневающийся скромняга-Артём. Наверное, впервые в жизни я встречаю настолько хорошего парня. Интересно, как должны были сойтись на небе звёзды, чтобы при всех своих внешних данных он вырос таким стесняшкой?