Чтение онлайн

— Сейчас… вот такой у меня, Женька, стишок. Слушай, он коротенький…

Сто двадцать — и лобовое!

Разбит на «встречке» судьбою,

Раскатан своей любовью,

И нет без тебя меня!

Размазан по трассе жизни,

Распят на кресте стылом,

И сделать тебя былью —

Последняя мысль моя…

— Не надо, Сев! — Алекс влезает между нами, пытается отгородить нас друг от друга.

Однако Артём, не обращая на это никакого внимания, настырно ловит мой взгляд и всё продолжает — громче, бойче.

Словно вонзая мне в сердце ржавые гвозди и ввинчивая их с каждым словом всё глубже.

Сто двадцать — и пульс в минус!

Твой взгляд, как в крови вирус,

Твой смех, как богов милость,

Я всё за него отдам!

Сто двадцать — и роковое!

Есть мы, но нас больше, чем двое!

Есть я, только вскрыт болью,

И вместе не быть нам!!!

На последних строчках он и вовсе срывается на пьяный хриплый крик, что до самого нутра ошпаривает меня, вызвав волну мурашек. Затем грубо отталкивает Алекса, и, заорав: «Ну что, Женька, прав он?! Дерьмовый из меня Пушкин?!», высвобождается из дружного захвата парней и уносится куда-то с тяжёлым грохотом.

А я всё ещё вижу его глаза, полные слёз.

И сжавшееся в камень сердце так болезненно...

Из оцепенения меня выводит внезапно несдержанный тон Валентина, обратившегося к Алексу:

— Да возьми ты наконец эту чёртову трубу!

Алекс

Я не мог с собой справиться. Меня лихорадило. Рвало вышку, сносило чердак.

Не мог стоять на месте, не мог ни с кем разговаривать, не мог улыбаться.

Мне нужно было что-то крушить.

Ломать. Бить.

Этим чем-то едва не стала надменная физиономия Сквидварда, когда я вернулся с проветривания и снова наткнулся на его высочество в коридоре…

Запотевшие стёкла такси. Дворники, отчаянно скребущие по лобовухе.

В башке винегрет из мыслей.

Матушка оборвала мне трубу, прежде чем я ответил. А это значит — что-то серьёзное. Она не сказала что, скинула, но по её голосу я понял — до утра это не потерпит.

Лялька без телефона, и это парит больше всего.

Надеюсь, у Севы хватит ума дождаться моего возвращения. Надеюсь, пакостник-Сквидвард о нём позаботится.

Мать вашу… как же я устал!

— Эй, шеф, это мой любимый трек, сделай погромче!..

— Она н-нашла ключи от сейфа… Вытащила ружьё… — сходу ошарашивает меня зарёванная, заикающаяся матушка, зачем-то удерживая над моим насквозь промокшим кепарём трясущийся зонт. — Заперлась у себя и… у-угрожает, что выстрелит себе в голову…

— Откуда у вас ружьё?

— Это ох-хотничье, Слава… он охотник...

Бросаю взгляд на Лялькины окна — в них теплится свет. Краем глаза фиксирую орущего в телефонную трубку дядю Славика в ярких прямоугольниках на первом, газую в дом…

И последнее, что слышу:

— Алекс, она беременна!

И тут из меня одним махом вышибают весь воздух.

Дальше всё мешается: матушкины вопли, дяди Славины вопли… удары его бетонных костяшек о мой череп… Мольбы, причитания, звон в ушах, мат, много мата, направленного на меня, в меня, глубоко...

Наконец сквозь невыносимый писк, перешедший в моей башке в какие-то странные низкие звуки, но почему-то так и не разорвавший меня окончательно, я различаю мамин зарёванный голос:

— Ну, пожалуйста, Слав, отпусти его!!! Прошу тебя, отпусти, отпусти!.. Пусть они поговорят!!! Ну, подумай о Николине, Слава!..

Наконец это останавливается. Дядя Славик отползает. Осознав, что снова в состоянии дышать, кое-как соскребаю себя с пола, принимаю полувертикальное положение и, машинально пересчитывая языком зубы и нащупывая утопленный в кармане смартфон, цепляясь за перила, поднимаюсь по лестнице.

Падаю на пол у Лялькиной комнаты, приваливаюсь плечом к двери.

— Ляль, это я, — пытаюсь выговорить, но сам себя почти не понимаю. Сплёвываю на пол, стучу и повторяю разборчивее: — Ляль, это я… Алекс… открывай…

Раздаётся щелчок — и меня до хруста костей сплющивает жаркими порывистыми объятиями.

— Алекс! Алекс! — плачет Лялька. — Прости меня, прости пожалуйста, я не хотела!

— Не-е-е, — ухмыляюсь я. — Так не пойдёт. Сначала ты мне всё расскажешь. Кто это сделал, Сева, да?

Башка заторможенно, но начинает работать. Лялька заволакивает меня в комнату. Теперь мы сидим так же у двери, только с её внутренней стороны. Лялька неустанно размазывает по своему лицу мою кровь, свои слёзы, ревёт, обнимает меня, снова ревёт...

— Сева? — настойчиво повторяю я не дающий мне покоя вопрос.

И в ожидании ответа наблюдаю за её суетой.

Вскакивает. Мечется по комнате. Хватает какие-то салфетки, что-то ещё, снова падает ко мне. У подножья кровати действительно двустволка, в тусклом свете ночника её багряно-красный отлив смотрится довольно зловеще.

— Ляль, ты с ума сошла? — заговариваю я чуть живее и адекватнее, пока она пытается заткнуть мне все щели тампонами. — Тебя перекрыло, или как?.. Скажи мне, это Сева?! Это важно!

— Нет, — наконец-то отрезает Лялька. Уже собранная, видать, моя красивая рожа её тоже отрезвила. — Это ты.

— Что? Что я? Я спрашиваю, ребёнок от Севы, Ляль?!

— От тебя ребёнок!

— Что?!

Тут я не сдерживаюсь. Резко поднимаюсь, отшвырнув от себя сестрёнку вместе со всей её долбанной аптечкой и дебильством. Однако, обнаружив вдруг, что меня шатает, спешно перебираюсь на кровать.