Чтение онлайн

— Что вы от меня хотите? — спросил он довольно неуверенно.

— Расскажите, где и как вы провели время позавчера — начиная с того момента, когда расстались со своим сыном возле хутора Земиты, и до того, как явились сюда вечером! — спросил я напрямик, не сводя с него глаз.

Нетрудно было заметить у него на лице смятение и испуг. Опустив голову, Ошинь пробормотал что-то невнятное, потом сердито посмотрел на меня:

— А вам зачем знать? Это мое личное дело!

— Гражданин Ошинь, попрошу вас отвечать на вопросы ясно, чистосердечно и, главное, не лгать, учитывая всю серьезность положения.

Похоже, что моя тирада, выдержанная в ледяном тоне, привела Ошиня в замешательство. Не давая ему опомниться, я продолжал:

— Есть основания подозревать, что вы совершили преступление.

— Преступление?! Что за дурацкие шутки! Или впрямь жена... Да она ничего не знала!.. — Ошинь вскочил и, комкая кепку, бросал отчаянные взгляды то на меня, то на прокурора.

— Сядьте! — сказал я. — Третьего октября вы явились в правление колхоза, получили деньги и, как обычно, хотели отметить это пьянкой, но у магазина встретили человека, после разговора с которым отказались от выпивки и поехали домой. Там вы уединились в задней комнате и тайком взяли патроны... Поскольку, готовясь совершить преступление, вы до известной степени волновались, то, расчувствовавшись, подарили сынишке десять рублей, как бы откупаясь таким способом от своей совести, — мол, хоть для сына останусь хорошим человеком... Может быть, дальше расскажете сами?.. Ну, как угодно! Но я должен напомнить вам, гражданин Ошинь, что чистосердечное признание может смягчить вашу участь. Итак?

— Видно, придется рассказать все, хотя вы так непонятно говорите... Не я первый, не я последний, никого еще из-за такого дела не объявляли преступником... Сначала я и не думал, и не один я виноват...

— Не думали, а сделали! Как же это возможно?!

— Это длинная история... Не знаю, поймете ли вы, молодой человек... Ну, раз уж начали копаться в моей жизни, я вас об одном попрошу: не рассказывайте жене, если только уже не разболтали! Мне же с ней все равно жить придется... Ну да и она хороша! Разве пошел бы я на это, как вы говорите, страшное преступление, разве докатился бы до такого пьянства, будь у меня настоящий дом... семья, как у людей... Где там! Жена вечно злющая и уж такая неряха! К каждому слову цепляется, а за что? То-то и есть, что не за что. А грязнуля! Глаза бы не глядели. С того и получилось... Когда городские к нам на полевые работы приезжали, познакомился я с одной, съездил к ней в город, потом еще, еще, ну и пошла такая жизнь: одной ногой здесь, другой там... Сколько это может продолжаться? В аккурат третьего дня нашло на меня, решил я с двойной жизнью кончать, зато и пить не стал у магазина, думал — после отпраздную. Потом захотелось посмотреть, что дома делается: жена в тот день как нарочно была такая сговорчивая, даже обедать усаживала. И ребятишки обрадовались мне. Ну я и решил окончательно: детей я не брошу, а что было, то прошло. Покатал еще сынишку на мотоцикле. А что волновался я, так это вы зря, просто парнишку стало жаль: махонький такой, пуганый, никто не побалует, не приласкает, мать злыдня, отец из дому бежит... Дам ему, думаю, эту десятку, пока не пропил, пусть ребенку будет...

Воцарилось неловкое молчание.

— А дальше? — опомнился я наконец. — Давайте все до конца!

— Да что там дальше? Поехал к этой женщине в город, забрал свой рюкзак, ружье, старые сапоги... Сейчас, думаю, скажу ей — «прощай, милая», и точка на этом. Да не тут-то было: разоралась она, будто ее режут! Даже и хорошо, что норов свой показала: от старой жены к такой уйти — это все равно что из огня да в полымя. Конечно, бабе обидно: мол, что теперь люди скажут... Но как она не поймет, что дети для меня тоже что-то значат! А она еще их по-всякому... Убить, говорит, тебя надо и всех твоих гаденышей!.. Такой тарарам устроила — соседи усмирять сбежались. А я забрал свои вещички и пошел... И пальцем ее не тронул! Какое тут преступление? Или, может, она сама над собой что сделала?

Я молчал. Прокурор покосился на меня, как кот на мышь, попавшую в мышеловку, и спросил у Ошиня фамилию женщины, о которой он только что рассказывал, и ее адрес. Ошинь повернулся к нему, ошарашенный:

— Да неужто вы не знали? За что ж вы меня тут мурыжили?

Друва ничуть, не смутился и ответил, кивая на меня:

— Товарищ с вами разговаривает, он знает, а я не знаю и хочу услышать лично от вас.

— Ну, Мильда Мейерсон, — промямлил Ошинь. До него, видно, так и не дошло, какой тут конфуз получился.

— А живет где?

— На Аматниеку, шесть, в Калниене.

А я-то еще спешил «прижать этого дядю к стене»... Вот так отличился!

Проверка показаний Ошиня подтвердила, что он говорил правду. Мильда Мейерсон, так же как ее родственники и соседи, подтвердила, что Ошинь третьего октября был у них в доме и после бурной сцены уехал под вечер со своим рюкзаком и ружьем, которые там хранились.

Подозрения против Ошиня лопнули как мыльный пузырь.

Алиби, как говорится, было неоспоримым.

Излишне описывать, что я переживал, сидя в кабинете прокурора и ожидая, что он теперь скажет. Друва расхаживал, заложив руки за спину, потом порывисто схватил со стола папиросы, закурил и предложил мне. Я тоже взял, закурил, хоть я вообще некурящий. Неумело вдыхал и глотал горький дым, пока не закружилась голова. Молчание прокурора я принял с благодарностью — он понял меня без лишних мучительных вопросов.

— Надеюсь, первая ошибка не вышибла вас из седла, — произнес он наконец. — Каковы ваши дальнейшие планы?

Я повторил вкратце все, что знал о Ливии, Теодоре, Райбаче, подчеркнув то, что говорили о Райбаче старые Барвики.

— Предостерегаю вас от поспешности и односторонности, — сказал прокурор. — Вы теперь видите, в какой неприятной ситуации можно оказаться. Необходимо нащупать все мыслимые нити, обязательно проверить каждый известный факт и только после всестороннего анализа обстоятельств избрать какую-то версию... Ну что ж, продолжайте... Чем черт не шутит!

Через несколько часов я опять отправился в «Глубокую вспашку» — за рулем служебного «Москвича», чтобы больше не зависеть от Дамбита и его мотоцикла.

Прежде всего я решил выяснить, что произошло с Ванадзинем, когда ему пришлось заклеивать лицо пластырем. Я зашел в медпункт и задал этот вопрос врачу. Он раскрыл книгу регистрации больных: да, восьмого сентября гражданин Ванадзинь явился к нему с пораненным лицом. Врач прекрасно помнил, что Ванадзинь говорил о нападении хулиганов в городе.

— Вы не спросили, почему он не пошел в милицию или к врачу там же в Калниене?

— Спрашивал. Ванадзинь ответил, что не хотел из-за такого пустяка пропускать последний автобус и застревать в городе.

— Допустим, — сказал я. — А не говорил ли он вам, что был в городе с какой-то знакомой девушкой?

— Нет.

— Последний вопрос: могли ли те легкие ранения, которые вы видели на лице Ванадзиня, возникнуть в результате того, что его, допустим, сбила автомашина и он ударился лицом о землю?

— Ни в коем случае! Человек не может удариться о землю одновременно обеими щеками и шеей, если только он не врежется в кучу каких-то предметов, скажем камней или дров. Ссадины и кровоподтеки могли появиться от ударов кулаком или каким-то более твердым предметом.

На этом наш разговор закончился. Итак, несчастный случай отпадает. Значит, нападение? Где? В городе? Вернувшись оттуда с Теодорой, Ояр был еще цел и невредим. Нападение, очевидно, произошло после того, как он расстался с Теодорой. Скорее всего на него напали близ Песчаного, иначе он отправился бы к врачу, не заходя домой за велосипедом. Напали... Напал, может быть, тот же человек, который потом стал убийцей.

Да, но почему Ванадзинь скрыл от людей это происшествие? Домашним и Теодоре рассказывал про какую-то машину. А врачу и товарищам на работе — о нападении хулиганов в городе. А что, если правы Барвики, которые свято верят, что убийцей был Райбач? Если бы на Ванадзиня напал незнакомый человек, Ояр не замедлил бы сообщить об этом Дамбиту. Что ж, Барвикам он мог не сказать правду, не желая расстраивать стариков. А Теодоре? Тоже не хотел? Возможно! Если нападавшим был Райбач, Ванадзиню вряд ли было бы приятно сознаться, что его поколотил соперник.