Чтение онлайн

Вера задумчиво передвигала серебряные судки с приправами. Из-за зеленой стены вынырнул официант, везя перед собой сервировочный столик, уставленный таинственными сверкающими посудинами, под крышками которых что-то шипело, булькало и, как показалось Вере, даже вздыхало и ворочалось. Невидимый оркестр умолк… И вдруг заиграл Моцарта — увертюру к “Волшебной флейте”. Андрей самодовольно улыбнулся. Вера поняла, что это его рук дело.

Официант священнодействовал, приподнимая крышки, зажигая и гася спиртовки. Божественные запахи и божественная музыка, странно смешиваясь, окружили их.

Официант бережно продемонстрировал Вере пузатую грязную бутылку, покрытую паутиной. Потом вставил бутылку в специальное приспособление и, плавно вращая ручку, не дыша, медленно удалил пробку из тела бутылки. Это было похоже на сложную хирургическую операцию. Пробка, упав на специальный подносик, раскрошилась. Официант с благоговейным вздохом обернул бутылку салфеткой и наполнил два хрустальных бокала. Еще раз оглядел стол внимательно-строгим взглядом и исчез.

Вера прошептала:

— Что это такое?! Что за вино?

Андрей развернул хрустящую салфетку и положил на колени. Осторожно протянув руку, взял бокал, повертел в руках, понюхал и усмехнулся:

— Обычное крымское вино, ничего особенного. Правда, из личных подвалов государя императора. У этого вина долгая история. Сначала его вывезли во Францию, потом продали американцам, а потом я купил две дюжины на аукционе… Не приходилось ли вам, Вера, читать, что после землетрясений вина делаются замечательными? Ну, если революции, войны и перестройки считать землетрясением, то это должно быть необыкновенное вино. Попробуйте.

Вера осторожно отхлебнула, подождала, разбираясь в своих ощущениях, но почувствовала лишь, что ужасно проголодалась, и с удовольствием принялась за еду. Андрей без особого аппетита жевал салатный лист и маленькими глоточками пил драгоценное вино. Видно было, что мысли его далеко отсюда.

— Вам здесь нравится? — вдруг спросил он.

Вера с хрустом обгрызла запеченную в сливках лягушачью лапку, запила щедрым глотком царской “Массандры” и честно сказала:

— Нет!

Андрей усмехнулся:

— Странно. Я очень старался.

— По-моему, вы даже перестарались. — Вера задумчиво посмотрела на чудовищного омара, занимавшего полстола.

Вера отложила вилку и нож и огляделась. Изысканный, не бьющий в глаза и страшно дорогой уют. Ничто не оскорбляет ни слуха, ни взгляда, ничто не тревожит. Напротив, хочется расслабиться, отдаться непреодолимому воздействию обволакивающей атмосферы богатства и благополучия…

— Мне пора домой, — спокойно, но решительно сказала Вера.

— А десерт? — удивился Андрей.

— Будем считать, что на сладкое подали Моцарта. Даже музыка звучит здесь как-то… — Вера не могла сразу найти слово, — …материально! Сытно! — И тут ее прорвало: — Извините меня за грубость. Я вам очень благодарна, все было чудесно! Но я постоянно считаю — ах, я знаю, что неприлично считать чужие деньги, но ничего не могу с собой поделать! — все время считаю, сколько все это стоит. У меня лаборанты третий месяц зарплату не получают. Лабораторию вообще скоро прикроют. Мышей нет, реактивов нет, да ничего нет! Один голый энтузиазм. А я тут сижу, объедаюсь, как купчиха… Вот я сейчас этого омара! — с каким-то отчаянием сказала она и, неловко пощелкав щипцами для разделки, шлепнула на свою тарелку огромную клешню.

Андрей сделал знак официанту, и Моцарт сменился Брамсом. Свечи оплавлялись, и причудливые тени плясали на лице Андрея. Вера не могла понять, что он думает и что чувствует…

Через три дня у проходной института остановился белоснежный трейлер с иностранными номерами. Усатый поляк с орлиным носом и налитыми кровью глазами ворвался на проходную и обрушил на глуховатого вахтера лавину польско-русских ругательств.

— Глупота росыйска! — ревел он. — Матко Боска! Холера! Не спалем три сутки! Як пес! Сам кармилем, один мне угрызл — от ту! — Поляк тыкал в лицо вахтеру палец, обмотанный грязной тряпочкой.

Испуганный вахтер позвонил директору. Тот спустился и услышал нечто странное и даже пугающее:

— Все живы! Як Бога кохам, все паскуды живы! Ни один не здехл! — гордо провозглашал поляк, причем выразительно указывал в сторону трейлера.

Директор принюхался. От трейлера воняло. Поляк потупился:

— Кармичь — кармилем, але сране не убиралем…

Директор перешел на английский. Поляк закивал и ответил по-немецки. Наконец усатый полиглот сообразил и достал кучу бумаг. Директор просмотрел их и велел вахтеру найти Веру. Страж науки бросился к телефону.

Пол-института висело в окнах. Вера уже бежала, вспоминая все свои прегрешения.

Поляк спросил ее фамилию, заглянул в удостоверение, расцвел и поцеловал ее руку в резиновой перчатке. А потом распахнул тяжелые двери трейлера.

— Проше бардзо! То для пани!

Вера обомлела. Трейлер был забит клетками с белыми мышами. Мыши были упитанные, здоровые, лоснящиеся, одна к одной. Мечта, а не мыши!

— Мы-ы-ши-и! — заорал Васька с пятого этажа.

Как он их увидел сверху?!

На этот крик сбежались все, даже глухой вахтер. Вокруг машины произошло нечто вроде маленькой революции. В первых рядах оказался Васька, он размахивал документами и бешено орал:

— Тут написано — по-английски, по-польски и по-русски, — что это для нашей лаборатории! Лично для пани Веры!

— Много ты знаешь по-английски, — ворчали самые нахальные лазутчики из других лабораторий. — Поровну надо делить…

— Хватит! — ответствовал Васька. — Наделились! Прошли те времена! Мыши наши — и точка!

Пока Васька ораторствовал, остальные шестеро сотрудников Вериной лаборатории с муравьиным усердием перетаскивали ценный груз.

— Эх, красавицы! — носились в толпе томные вздохи. — Наши такими никогда не бывают!

Мыши, действительно, выглядели на редкость упитанными.

Кроме живого груза, в глубине трейлера оказались какие-то коробки. Часть коробок вынесли, обмотав халатами, дабы не возбуждать нездоровых эмоций. Васька попрекал поляка на хорошем русском языке за то, что тот привез мышей днем, в рабочее время. Надо было ночью, тихонечко, и никто бы не знал… А теперь каждый начнет торчать под дверью да канючить насчет того, чтобы поделиться.

Поляк заставил Веру подписать все документы, долго тряс руку Ваське, видимо, принял его — по силе голоса и живости мимики — за важную персону; сел за руль, лихо развернулся и уехал в родную Варшаву, оставив на пятачке перед институтом недоумевающую толпу.