Чтение онлайн

Платон говорит другим, сухим тоном:

— Я сейчас спущусь на этаж ниже и куплю тебе выпить. А ты посидишь здесь, успокоишься. И больше никогда не будешь разговаривать со мной в таком тоне.

Он обращается уже ко мне. Леденею.

— Ты считаешь, что мне надо успокоиться?! — резко оборачиваюсь.

— Я считаю, что тебе не помешает выпить, — отвечает он так же сухо, натянуто, и я начинаю страдать от его холодности. — Потому что истеришь не по делу.

— Ты попал в аварию.

— Это не авария.

— Ты. Попал. В гребаную аварию на моих глазах!

— Эля! — Платон всплескивает руками. — Не будь как моя мать, окей? Таких аварий у меня штук триста в год случается. И покруче бывает. Как иначе-то тренироваться? Ну да, не рассчитал градус, не вписался в поворот. Почему у Сливы нет бамперов, как ты думаешь? Потому что я разбил их в хлам на тренировках. Оба! Отольем новые — поставлю. Траектория — постановка — угол. Окей. Сегодня Егор был лучше, он молодец, я — не очень. Бывает. — В его голосе проскальзывает скрытая радость за брата, я считываю ее моментально и опускаю глаза. — Разобрались. Я думал… — Он делает короткую паузу и продолжает тише: — …я думал, Егор ринулся к тебе, чтобы нагрубить, и взбесился. Ладно, признаю, не по делу взбесился. Иногда мы все бываем слишком щедры на слова. Я знаю брата и не хочу, чтобы его щедрость тебя задела. Особенно сейчас.

Я сжимаю зубы. Молчу. Платон продолжает:

— Эля. Послушай. Я тебя люблю. Черт, я, кажется, влюбился в тебя так сильно, что впервые в жизни ослепленным себя чувствую. И твои постоянные проверки и подколы, знаешь ли, не особенно помогают ориентироваться. Но кое-что я знаю точно: ты меня спасла на работе. А еще несколько часов назад мы любили друг друга без брони и я тебе признался в том, что чувствую. Для меня это много значит. — Он окидывает комнату взглядом. — Это все глупо, да? Наигранная романтика. Я выгляжу смешно?

— Нет, — спохватываюсь. — Ты выглядишь милым. Я тоже немного... ослеплена. Все время жду, что укажешь на место, изменишь... Боже. И эта драка... — Вздыхаю. — Егор не грубил. Мне кажется, ему очень плохо. И я чувствую вину.

Дрались братья зло. С первобытной ненавистью сцепились. Охотники среагировали молниеносно — кинулись, растащили, разняли. Все остальные снимали на телефоны.

Егора сразу куда-то увели. Мы же дождались эвакуатора для Сильвии, знакомый запах разлившегося тосола щипал нос и покалывал кожу. Запах начала грязного романа, спровоцировавшего публичную драку.

Платон отправил японку в гараж, до города нас подбросили. И вот мы здесь. В потрясающем месте, но без настроения.

Информацию слили в сеть практически мгновенно. В местной ленте запестрили заголовки: «Известные гонщики братья Смолины устроили заезд и подрались из-за девушки». Мое имя не фигурировало. Какое счастье, что мне хватило ума никому не рассказывать о брате-депутате, иначе новости могли быть интереснее.

Мама Платона начала наяривать минуты через две, когда он вытирал разбитую губу салфеткой. Сам же Платон будто, напротив, повеселел. Именно его самодовольная физиономия и привела меня в бешенство.

— Я не расстроился, потому что у меня есть ты вне зависимости от того, выиграю я или проиграю, — говорит он натянуто. — А с чувством вины я как-нибудь справлюсь.

— Правда? — спрашиваю с осторожностью. — Ты проиграл и не злишься, потому что у тебя есть я?

— С какой, блин, стати мне злиться? Нужно тренироваться больше. Накосячил, разбил малыша-Акуленыша, буду чинить. Ну все, иди сюда. — Платон повторяет сквозь зубы: — Иди, твою мать.

Пытается в романтику снова.

Подходит сам, и я неуверенно ступаю в его объятия, льну к груди. Поворачиваюсь и наконец любуюсь видом.

— Головой нормально припечатался?

— Припечатался, — покорно соглашается он с легкой улыбкой. — В ушах минут пять как звенеть перестало.

Ба-бах был громким.

Некоторое время молчим, стоя перед этими сумасшедшими окнами. Перед всем городом будто. Уязвимые, влюбленные. Я осмысливаю тот факт, что мы гасим конфликт сами. Так слова подбираем, чтобы мириться, а не прощаться.

— Я не дрифтер, — признается Платон. — Это не мой спорт, я люблю ралли. Но что на ралли, что в жизни штурман не помешает. Давай ты продолжишь мне помогать? Я хочу с тобой большего. Эля. — Он обнимает крепче. — За три часа ничего не изменилось. Ты ведь помнишь, что мы сделали на капоте?

Губы пересыхают. Он сам говорит об этом. Я так его люблю, что больно становится. Зачем же так искренне и приятно? Потом ведь ежеминутно об этом разговоре вспоминать буду.

— Я не знаю, штурман из меня так себе, наверное. Я вспыльчивая. Надменная. Жестокая.

— Мы можем потренироваться. Новичка никто на сложную трассу не кинет.

Улыбаюсь.

— Я такая и есть, пойми. Очень долго, лет до двадцати, я сторонилась парней, при этом рьяно ждала от них подвигов. Ну знаешь там, чтобы приехали ко мне домой, отбили у брата и всей семьи! — Посмеиваюсь сама над собой. — Брат говорил, что все парни вокруг недостойные, надо ждать. Ждать, ждать, ждать того самого. Получить образование, стать умной, особенной. А потом женился на восемнадцатилетней модели без школьного аттестата.

— Да ладно?

— Ага. Я ужасно злилась, безумно его ревновала. Она была младше меня, и он... один из самых лучших людей не свете, буквально образец для подражания, просто растоптал меня этим своим выбором. Я ощутила себя никчемной, уязвимой. И одинокой. Любви захотелось так сильно, что я ее себе, наверное, придумала. Дважды. Первый парень разбил мне сердце, и с тех пор я такая дурная.

— Это тот, который на всех фотках похож на мопса?

— Что? — Оборачиваюсь, нахмурившись.

Платон наигранно сводит брови вместе и дует губы.

И тут до меня доходит.

— Ты изображаешь Тимура, что ли? — Сама лихорадочно вспоминаю, сравниваю. Закрываю рот ладонью и... взрываюсь смехом! — Боже, и правда похож! Я никогда раньше об этом не думала! Он всегда так позирует!

Платон усмехается:

— Ну. Селекция — страшная вещь: иногда получаются странные экземпляры. Мопсы, допустим, лапули, но, пожалуй, такое уж большое значение им придавать не стоит. И ты не виновата. В вас, девчонках, генетически заложено реагировать на несчастных и бесполезных.

Хохочу! Это так неправильно — обсуждать бывших, но так смешно.

— Боже, мне разбил сердце мопс! Как глупо, наверное. А ты откуда, кстати, его знаешь?

— Погуглил. Что смотришь? Мне нужно было проанализировать твою жизнь до и как-то подготовиться к завоеванию.

Моя улыбка становится скромной. Взволнованной. Отхожу к окну, застеснявшись.

— А второй? — спрашивает Платон.

— Второй мне не понравился.

— Эй. Там нормально все было? — Он делает пару шагов в мою сторону. — Не бойся, скажи. Видишь, я сегодня заряжен на защиту.