Чтение онлайн

И в этот момент, взглянув на Агаева, понимаю, что он — тоже. Это читается в глазах, в жестах, в какой-то надломленной позе.

Молчу с полминуты. Потом встаю рядом и смотрю вместе с ним в темноту. Наконец справившись с эмоциями, произношу:

— Поговорим?

Элина

Тим Агаев — непредсказуемый, неуравновешенный козлина. Псих, готовый в любой момент устроить гонку на городской улице, не заботясь о безопасности других. На его совести уже есть один труп.

У меня лично он вызывает презрение и тошноту. Тим не просто соперник, а настоящий враг Охотников за штормами. Сейчас у него темная полоса, и нам нужно радоваться. Да мы так и делаем! Гонщик хорош настолько, насколько хороша его последняя гонка. Агаевы остались без респекта.

На балконе холодно, но в самом клубе музыка после полуночи стала просто оглушительной — поговорить невозможно. Я зашла погреться, стою у окна, наблюдаю за парнями.

Тимофей жестикулирует активно, что-то объясняет. Мой Платон руки на груди скрестил и с мрачным выражением лица слушает. Считываю по его позе сильное напряжение.

Чуть согревшись, я закутываюсь в плед и снова выхожу на балкон. Платон машинально приобнимает за талию. Агаев при этом резко замолкает.

— Соскучилась, — произношу одними губами Платону.

Он прижимает к себе крепче.

— Помня Егора, — усмехается Тимофей, — могу предположить, что он ушел в отказ и страдает максимально усердно. Драматичный парень.

— Не без повода, — отвечает Платон поспешно.

Я быстро киваю, подтверждая, что мы проехались по его брату как следует.

Егор за последнее время выпил всю кровушку, но давать оценку его действиям можем только мы, уж точно не Агаевы.

— Так чего ты хочешь в итоге? — говорит Платон серьезно. — Это твоя ноша, я ничего не могу с этим сделать. Не могу дать тебе ни прощения, ни успокоения совести.

Тим быстро отводит взгляд. Нарочито беспечно улыбается, и эта улыбка действительно жуткая, потому что в его глазах бездна пустоты. Если бы кто-то из нас был режиссером, то вдохновился бы на фильм про отчаявшегося психопата.

— Я знаю, — выдыхает он коротко. — Я не искал встречи, точно не для этого...

Платон перебивает, не дослушав:

— Но я могу тебя понять.

— Серьезно? — Агаев вскидывает глаза. — Платон Игоревич, откуда столько эмпатии?

— Паясничай сколько влезет, но я тебя понимаю с самого дня аварии. И я не участвовал в поджоге.

Лицо Тимофея вытягивается, но он быстро берет себя в руки:

— Ух ты. Это признание? Охотники признаются, что сожгли наш гараж? Черт, батарея села. — Он пялится на экран своего мобильника. — Не включить диктофон.

— Не знаю. Я тебе сообщаю сейчас, что в этом не участвовал. Хотя ты думал, что да. Мне этого не требовалось, я и так понимал, что ты сам накажешь лучше остальных.

— Да неужели?

— Но нос я тебе тогда сломал с удовольствием, — добавляет Платон.

Агаев хохочет. Успокоившись, как-то надсадно вздыхает, разводит широко руками.

— Пиздец, Пла-то-ша. Мои будни — это просто пиздец. Он мне снится постоянно. Каждый, блядь, месяц, иногда чаще.Гребаные вьетнамские флешбэки. И хоть бы раз что-то паскудное сделал. Не-ет, ни фига. Федор рассказывает, как управлять картом. Ржет, мать его. Помнишь, как громко он смеялся и матерился? Я столько слов и выражений от него узнал. Бля-я-ядь. Или он тренирует перед сдачей на права. Или едет в руле сам, а я рядом, пристегнутый, только успеваю следить за техникой и нажимать ногами воображаемые педали. Пытаясь почувствовать, попадаю или нет. Справляюсь ли. — Он с силой растирает лицо.

Плечи Платона каменеют. Мое сердце сжимается.

— Мне тоже это снится. Я тоже открываю глаза с мыслью, что нашего учителя нет. Но живу дальше.

Тим вскидывает руки.

— Потому что его нет не по твоей вине! — кричит он. — Сечешь суть, Платон? Не по твоей, мать его, вине. И в этом вся разница между нами. Причина, почему от тебя несет сексом и женскими духами, а от меня — бухлом и чернотой. Ты — живешь дальше. Вы все живете.

— Ты сейчас жалуешься? Мне?

— Ты его не сбивал, — говорит Агаев тише. — Не обрывал его жизнь. А я просыпаюсь с этой мыслью каждое, сука, утро! Каждое гребаное утро вот уже несколько лет. Все жду, когда станет по барабану. А оно не становится. Ты понимаешь? Не отпускает ни фига. Я живу как в гребаном «Преступлении и наказании», один на один со своей совестью. И даже глушить ее не могу, ведь кажется, что, если меня простят или если я забуду… если, блядь, обдолбаюсь и забуду хотя бы на один вечер, это будет предательство его памяти. Потому что, мать твою, я каждый раз, когда за руль сажусь, его рядом чувствую. Его энергетика у меня на коже! Его слова: «Тима, как ты меня радуешь, давай!» Его гребаные слова поддержки! — орет он, тычет пальцами на голову. — В моих, блядь, ушах постоянно!

Холодок пробегает между лопатками. Я вцепляюсь в плечи Платона, тот тоже разводит руками.

— Я знаю, Тим, что ты во всем этом варишься.

— Знаю, что ты знаешь, — говорит Агаев спокойнее. — И это меня бесит больше всего. Ну после того, что нельзя отмотать время назад и дернуть руль в другую сторону. Остальные всего лишь ненавидят, а ты, блядь, сочувствуешь.

— Если бы ты тогда свернул в другую сторону, то слетел бы в обрыв и, вероятно, подох сам.

— Твой отец сказал...

— Плевать, что сказал отец, он никогда не подбирает слова. Я проезжал потом эту трассу раз двести. Ты бы слетел.

Тимофей нервно сцепляет пальцы.

— Можно было рискнуть. Увы, в тот момент сработали рефлексы, и я выбрал траекторию максимально безопасную для себя. Не подумал, что Федор уже отстегнулся. У меня было полсекунды. — Он снова трет лицо. — Я... блядь, узнал его машину, конечно же, но сработал на рефлексах.

— Как и учил Федор.

— Как учил Федор.

Некоторое время они молчат.

— Элин, замерзла? — поворачивается Платон, вспомнив о моем существовании. — Малышка, прости. Иди в номер, я сейчас.

— Идите оба. Исповедь закончена, легче не стало, благодарить не буду. Эй! — гаркает Тим, обращаясь к компании неподалеку. — Мужики, а есть сигарета?

— Возьми две.

Потом спортсмены курят, оба подкашливая с непривычки. Я изредка беру сигарету Платона, чтобы затянуться.

Так выходит, что ему снова звонит мама, и на целую минуту мы остаемся с Тимофеем наедине. Когда возвращаемся с Платоном в номер, я скидываю куртку в прихожей и произношу:

— Он разрушенный до основания.

— Телефончик просил?

— Ага. Такой: «Иногда хочется поговорить по душам с кем-то хорошим. Оставишь номер?»

Платон усмехается и качает головой.

— Как бы так пасть ниже низшего? Тимофей усердный, однажды он себя добьет. Хотя с моей бывшей у него сработало.

— Вы ведь были друзьями. Вряд ли отношения с ней доставили ему удовольствие.

— Он его не ищет. Знаешь, малыш… — Платон проходит по коридорчику дальше, заходит в ванную. Моет руки, а потом включает воду, чтобы набрать джакузи. — Мы его вычеркнули, и единственно возможное сейчас общение — это конфликтные ситуации. Стычки. Которые Тим и провоцирует. Я хоть и не читал твоих психологических книжек, но мне так кажется. Забирайся, тебя нужно согреть.