Чтение онлайн

Чувствую, во мне проснулся убийца, дорогие мои! Живодер!

Молочу руками и не могу остановиться. Несчастный тип болтается между моими кулаками то влево, то вправо, то взад, то вперед! Мои удары производят странные звуки. Я сатанею. Деяние полностью поглотило меня. Хочу кричать. Но не могу.

Безысходность, в которой я тонул последние дни, вдруг воспламенилась и теперь объята пламенем, как тысяча Жанн д'Арк, облитых бензином.

О, безысходность моя, она сожжет меня - и головешек не останется!

На, получи! Бам! Бум! Хлоп!

И вдруг силы покидают меня. Наваливается тяжесть. Мне кажется, я сейчас упаду, вырублюсь. Ноги не держат, я шатаюсь. Дыхание перехватывает.

До чего же у нее противная харя, у Греты. Лошадиная морда под маской единорога. Черт, и к тому же этот крокодил - педик. Нужно быть слепым, чтобы с первого взгляда не рассмотреть, что у него рожа бешеного таракана! Только Берю мог польститься на такую...

Но! Бог ты мой! Так мог завопить только Берюрье, увидев на базарной площади распродажу дирижаблей.

Но, черт возьми, наконец! Я ВИЖУ!

Эй! Ребята, вы видели, читали? (Предыдущую строку?)

Запомнили? (Последний раз пишу крупно.)

Я ВИЖУ!!!

Вот уж точнее не скажешь: лучше раз увидеть, чтобы враз поверить! Я вижу этого длинного блондинистого педика, который смотрит на меня со страхом и восхищением, вытирая свой разбитый в кровь нос. Я вижу маленькую комнатку с голубыми матерчатыми обоями, набитую всякими дурацкими игрушками. Я вижу немецкую куклу с большими немецкими глазами, сидящую на немецкой тахте с немецкими подушками! Я вижу стеклянную дверь в туалетную комнату. Я вижу копии литографий, на которых изображены господа и дамы, дамы и дамы, господа с господами, старающиеся показать, как им весело в любви.

Бог мой, не может быть! Я вижу! Какое счастье!

Целый оркестр арф взрывается во мне, постепенно вытесняя глухие раскаты вагнеровской бури.

Выходит, Фелиция предвидела точно! Она чувствовала, что должно ЧТО-ТО произойти! Феномен не-знаю-какой-и-знать-не-хочу - это мой случай, моя удача!

Ну конечно же, а вы сомневались?

Вы ведь знали прекрасно, что единственный и неповторимый, уникальный Сан-Антонио не мог долго оставаться слепым.

Его издатель просто бы ему не позволил.

Кстати, этот человек не любит шутить с публикой. Растяни я свою слепоту еще страниц на двадцать, он отдал бы распоряжение возместить клиентам убытки. А он, между прочим, один-единственный порядочный издатель, и вы хотите, чтобы я подложил ему такую свинью?

Я не только вижу, но к тому же вижу четко.

Жизнь розовая...

Синяя, желтая.

Танго (оранжевая).

Вальс.

Лежа на своем рабочем месте, педик в растерянности начинает расчесывать волосы и бормочет что-то несвязное. Буря, пронесшаяся по нему, сильно качнула ему крышу - попробуйте встать (лечь) на его место.

А теперь вдруг тишина... И моя счастливая, абсолютно блаженная физиономия! Мои глаза... Мои глаза!

Бурное возвращение Берю прерывает идиллическое состояние, в котором мы до этого пребывали (не правда ли?).

– Я не помешал?
– волнуется Мамонт.
– Вы уже закончили вольные упражнения? Что касается меня, если говорить обо мне, относительно меня, то я только что испытал редкое разочарование. Корова - никаких реакций! Стог сена. Чувствительности не больше, чем у грузовика. Ты ее так, ты ее сяк она как кусок мрамора. Как холодильник. "Бревно! Только время потерял. Подобное перепихивание - никого интереса: будто высморкался и ушел. Надо установить контроль за работой простипутан. Дать им жалобную книгу, и пусть клиенты ставят оценки по шкале в десять баллов и пишут свои замечания. Моей, если выставить оценку, я бы дал не больше единицы, и то только для того, чтобы ее не выкинули с работы. Комментарий: лучше энергичная рука, чем такой рукав. И все! Ну а что твоя? Она тебя - как врага народа? А, парень? Боже, а что это с ней стряслось? Это ты ее так отделал? У вас была большая страсть? Любовь типа неудержимой кенгуру? Или ты давал ей уроки морали и читал нравоучения?

– Ты ничего не замечаешь, Берю?
– ставлю я точку в его вопроснике.

Он хмурится.

– Кроме разбитой физиономии мамзели Греты, ничего... А нужно что-то заметить?

– Сядь на этот стул с велюровой желтой обивкой.

Он подчиняется.

– Так, ну и что?

– Убери свой галстук, болтающийся на жилете, а то у тебя несколько неопрятный вид.

– Он исполняет.

– Вот, пожалуйста, монсеньер. Ну что еще тебе взбредет в голову?

– У тебя волосы растрепались, Александр-Бенуа, - продолжаю я. Попробуй граблями расчесать остатки шевелюры!

Он растопыривает пальцы и проводит ими по голове.

– Знаешь, своими замечаниями на мой счет ты мне начинаешь действовать на простату, - заявляет он.

– Возможно, Толстяк, но мои замечания... они тебе кажутся вполне нормальными? Не надо открывать рот, будто карп, которого несут, чтобы показать Эйфелеву башню. Напряги извилины.

– Действительно, - бормочет он, - есть, я бы сказал, нечто кое-что, что мне странно. Только я не врублюсь что.

Я лезу ему в карман жилета и беру монетку, затем подбрасываю ее, ловлю и, поднеся к его носу, говорю:

– Решка. Странно, правда?

Он надувает щеки.

– Нет, орел или решка, мне до...

И тут наконец его осеняет. Он вдруг мигом соображает, что ко мне вернулось зрение. Сначала он зеленеет и физиономия у него вытягивается. Потом он пытается облизнуть губы, но его язык пересох, как кость, валяющаяся в Сахаре под палящим солнцем. Он сглатывает, но что-то щелкает у него в горле. Два обезвоживания подряд никогда не породят и капли влаги. Толстяк сидит с прилипшим к губам языком и таращит на меня глаза.

Затем глаза его стремительно лезут из орбит.

В горле происходит хлопок, как в глушителе машины, мотор которой не заводится.

Он падает на колени.

Начинает креститься.

Но на полпути бросает и тычет в меня пальцем.

Бормочет "Отче наш", а затем "Богородицу".

Чем не жанровая сцена! Толстый французский полицейский молится в комнате борделя в присутствии долговязого немецкого педика.

Бред, безумие!

Закончив обрядовые действия, Берю садится на пятки. Как в Мекке.

– К тебе возвратилось зрение, мой Сан-А, - вздыхает мой лучший друг. Ах! Какое счастье! Великое счастье! Мы наконец спасены, ты и я. Спасены! Я тоже спасен, брат! Признаться, - я не в силах выносить этот обет...

– Какой обет?

– Я поклялся не пить ни капли красного вина до тех пор, пока ты снова не будешь видеть, парень. Ты не можешь себе представить, какие муки я принял... Пить только белое - врагу не пожелаешь. Ты бы сразу понял, что белым сухим можно только полоскать глотку. Пьешь, пьешь - и никакого толку, а утром, после перебора, - просто сущая отрава! Но все-таки скажи наконец, как произошло твое чудесное выздоровление?