Чтение онлайн

Я рассказываю ему. Он довольно мотает головой.

– Ага, понимаю. Согласись, в некоторых исключительных случаях педераст тоже неплохо? Как знать, может, ты проходил мимо своего выздоровления много раз, Сан-А? Я вот думаю, не поехать ли тебе все-таки в Аурдский монастырь...

– Зачем туда ехать, если я выздоровел?

– Чтобы отдать долг честного христианина, - сделав одухотворенную рожу, заявляет мой Толстяк.

Он вытаскивает из кармана пачку немецких марок и протягивает несколько бумажек "высокой блондинке".

– На, ты заслужил, дарлинг!
– уверяет Мамонт.

Его лунообразное лицо вызывает доверие.

– Знаешь, а он для этого жанра вполне ничего, - мурлычет мой спаситель Берю.
– С тех пор как я в этом состоянии, у меня ощущение, будто во мне что-то произошло. Благодаря своей штуковине я стал смотреть на любовь шире, стал более терпимым, более понятливым. Мне теперь вообще можно уйти на пенсию. Когда вырастает такой маятник, чувствуешь себя на полном обеспечении... Но поскольку к тебе возвратилось зрение, ты по-товарищески и просто из любопытства взгляни на это дело. Скажи, только честно, ты когда-нибудь думал, что увидишь нечто подобное?

Расстегнув ремень, Берю роняет свое достоинство на ботинки, что, естественно, вызывает непроизвольную реакцию у меня и у Греты.

– Мама!
– вскрикивает мальчик-девочка.

Крик души.

Крик плоти. Мама! Международное понятие. Общечеловеческое! Одно-единственное слово! Но ключевое!

– Шик, а?
– говорит Берю голосом, в котором угадывается горечь пополам с гордостью.

– Шик?
– переспрашиваю я.
– Нет, термин слишком короткий для такого длинного предмета. Тут, Бог свидетель, можно сказать многое... В разных тональностях. Ну вот, например. Агрессивно: "Будь у меня такой, я бы его моментально отрезал!" Дружески: "Но он же, наверное, путается у вас под ногами". Описательно: "Это лемех... Это клюшка... Это руль. Да что там руль! Пожарная кишка!" С любопытством: "А для чего служит этот огромный маятник?" Милостиво: "Не хотите ли, забавы ради, сбивать своей лопатой масло в бочках?" Язвительно: "Это, когда вы сами вынимаете, напоминает шланг на бензоколонке или даже печную трубу!" Предупредительно: "Осторожней нагибайтесь, как бы ненароком не сломать такой редкий экземпляр!" Нежно: "Поскольку он служит для светских забав, не позволяйте ему размениваться на мелочи!" Педантично: "Только у слона, мечущегося по саванне, такой хобот между бивнями, да нос у Сирано!" По-рыцарски: "Ну что, брат, скажу тебе, что пока такая чертовщина существует, я, пожалуй, не рискну повернуться к тебе спиной!" Высокопарно: "С таким монументальным фаллосом вам гарантирован маршальский жезл!" Патетически: "Друг мой, это ваш отличительный знак!" Восхищенно: "Каков скипетр - таково и королевство!" Лирично: "И мачта гордая противится ветрам!" Наивно: "Это пилон или свая?" Уважительно: "Знаешь, Берю, по этой штуке тебя легко найти в любой толпе!" По-товарищески: "Мать моя, вот это да! Нужно очень большую печь, чтобы испечь такой длинный батон!" По-военному: "Черт возьми! В саперы шагом марш!" Практично: "И это входит в комплект к мочевому пузырю? У вас колокол вместо колокольчика!" И, наконец, чтобы закончить этот поэтический ряд: "Перед вами дубовый ствол, пустивший молодой побег! Да в нем не меньше шести метров!" Вот что ты должен был сказать, мой дорогой Берю, если бы мозг у тебя был такой же большой, как то, что мы видим!

Берюрье, который слушал меня очень серьезно, качает головой и поднимает шторы на окне.

– Браво! Одновременно со зрением к тебе вернулась твоя болтовня. Клянусь, ты, кажется, заговорил стихами! А я-то, дурак, надеялся, ты скажешь чего умного, чтобы мне помочь по-товарищески!

Я слегка шлепаю его по уху и декламирую:

– Чтоб должное отдать твоей великой мочи, готов я посвящать и дни свои и ночи! А, каково, Александр?

У него потрясающе довольный вид, у моего Берю.

Мы наконец одеваемся.

И рука об руку весело шагаем к двенадцатой главе, как старые друзья, одновременно вновь обретшие один - зрение, а другой - красное вино.

Глава (дюжинно) двенадцатая

– Привет, мама!
– входя, восклицает Александр-Бенуа.

Первый раз в жизни он называет Фелицию мамой. Обычно в отношениях с ней он более церемонен. Моя мать, насколько я знаю, единственный человек, кого Берю уважает по-настоящему. Но в такую исключительную минуту и отношение Толстяка к ней особое. Это как бы продолжение события.

Моя старушка оборачивается.

Боже, как она изменилась, моя мама, за эти несколько дней! Можно было предчувствовать, предугадывать, но сложно видеть пальцами. Я трогал ее лицо, но мое чувство осязания не позволяло мне представить изменения, происходящие в ее облике. Черты лица заострились. Появились серые тени и круги под глазами и печать грусти в глазах, какую можно увидеть разве что у женщин Корсики, чьи семьи находятся в постоянной кровавой вендетте.

Она хмурит брови, услышав такое обращение к ней со стороны моего друга, и кладет на стол вчерашнюю привезенную из Парижа газету, от которой еще пахнет краской.

Кстати, вы не заметили: французские газеты, как и шоссе во Франции, никогда не высыхают окончательно.

Матери достаточно и четырех секунд, чтобы понять чудо, произошедшее с ее сыном. Она тут же устремляет внимательный взгляд на мои глаза и понимает, что я вижу.

Вам когда-нибудь доводилось видеть в документальных фильмах, как раскрываются цветы? Здесь такая же картина. Счастье на ее лице распускается подобно розовому бутону на экране. Это происходит практически моментально. Она находилась как бы в зимней спячке и теперь проснулась. Спящая Красавица, друзья мои! С музыкальной фонограммой из пения птиц и музыки Штрауса (не немецкого политика, а австрийского композитора).

– Почему я была так уверена?
– запинаясь, произносит она.

Два шага - и мы обнимаемся. Берю снимает трубку телефона и, плача от радости, срывающимся голосом на дикой романо-германской смеси заказывает в номер бутылку шампанского.

– Это не потому, что я тащусь от него, - заявляет он нам, - но просто такое событие нужно обязательно спрыснуть шампанским. После чего я, если позволите, перейду срочно к красному. Я видел, здесь есть "Кот дю Рон"...

– Как же это произошло?
– спрашивает мама.

Вопрос скользкий. Не станешь же рассказывать матери, что произошло в действительности. Но Берю оказывается более находчивым, чем я. Можете мне поверить на слово, в противном случае воткните свеклу себе в задницу, но это действительно так.

– Не в моих привычках хвалиться, но это благодаря мне, - уверяет Наше Скромное Величество.
– Я повел его к одному целителю, о котором был наслышан раньше. Хороший парень, правда, Сан-А?

– Гм... Да, действительно...

– Что он сделал?
– настаивает маман, ласково гладя кончиками пальцев мои веки.

– Ну... э-э... он ему показал один способ, а, Сан-А?

– Способ?
– удивляется моя мужественная мама.

– Точно так, выражаясь буквально, дорогая мадам, - способ...
– уверяет мой находчивый друг.
– Зачем мне врать, скажи, Сан-А?

– Да-да, так и было. По-другому вряд ли скажешь...

– Но у этого человека исключительный дар!
– радостно вскрикивает Фелиция.

– И вот доказательство!
– торжественно подхватывает Берю.
– Не у всякого человека есть такой дар, правда, Сан-А?

Маман чувствует, что мое выздоровление происходило не совсем так, как мы тут пытаемся ей изложить, но она также понимает, что нам что-то мешает рассказать всю правду, и прекращает интервью. Ей довольно результата. Она мудрая, моя Фелиция. И тут как раз вовремя приносят бутылку теплого шампанского "Дом Периньон", что помогает нам всем выйти из щекотливого положения.

Кто сказал, что в исключительных случаях нельзя пить теплое шампанское?

Берю гордой поступью и преисполненный собственного достоинства вваливается вместе со мной в приемную маршала фон Фигшиша.