Чтение онлайн

Я с Сашкой вынуждена была выяснять отношения, когда он начал хамить Зайцеву. Я говорю: «Саша, как ты так можешь?» А он мне отвечает: «Ты что, не видишь, он сюда не вписывается!» — «Саша, и мы вписались не сразу, когда приехали в эту страну, вот и помоги ему вписаться». При этом я понимала, что Зайцев ко мне не совсем ровно дышит. Не потому что у него сохранились какие-то чувства, — он из головы никак не может выбросить, что я от него ушла. Вот он со мной без конца соревнуется. Моя беда в том, что оба моих мужа, все мои приятели, все мои бойфренды, за исключением, может быть, одного-двух, почему-то рядом со мной или утверждаются, или соревнуются. Я же закончила соревноваться в восьмидесятом году, и у меня никогда и мысли не возникало кому-то что-то доказать.

Честно говоря, я даже в паре не стремилась быть лидером. Мне кажется, что исключительно эмоционально я в каких-то вопросах тащила одеяло на себя. Когда стала повзрослее, то в отношениях с мужчинами многому научилась. В обычной жизни, и особенно в семейной, я старалась никогда не стремиться к первенству. Я в любой сложной ситуации готова подставлять человеку плечо, могу многое взвалить на себя, но никогда не ставила себе целью, чтобы у меня муж был «под каблуком». В доме, где я выросла, существовал традиционный уклад. Конечно, весь дом держался исключительно на маме, но при этом мнение отца всегда считалось главным, его слово — самое веское. Они всегда принимали вдвоем общее решение. Я никогда не видела, чтобы мои родители скандалили между собой. Никогда. Они могли дуться, они могли иногда с большим трудом общаться. Но чтобы в доме происходили скандалы, тем более при детях — ни я, ни Валя такого не помним. Хотя весь дом, в том числе и его финансовый распорядок, держался на маме.

Сначала Лена с мужем Леней Трушкиным приехали к нам в гости — по-моему, в первое же наше американское лето. Нас чуть ли не все московские друзья навещали. Мы всех приглашали, легче всего визу было получить по приглашению, их тогда давали без проблем. Шел девяносто первый год. Нас навестили и знаменитый компьютерщик Степа Пачиков, и партнер Миньковского Миша Байтин.

Когда у меня начались напряженные отношения с Миньковским, я предложила Лене переехать ко мне в Америку. Лена не хотела оставлять Москву, как чувствовала. Трушкин на нее надавил. Все же это был девяносто второй год, многие старались уехать. Он ей сказал, это было при мне: «Лена, у тебя только одна подруга. Ты ей нужна. И еще тебе нужно решить вопрос с грин-картой, на всякий случай. Никто же не знает, что завтра случится в стране». Действительно, все легко забывается, но это были очень трудные, а главное непредсказуемые годы.

Я приехала в Москву в конце девяносто первого. Помню, как мне было страшно. Не потому что я боялась за себя. У людей в глазах стояла такая безысходность, полное ощущение, что страна куда-то падает. И дна этого падения никто не видел. Рушилась привычная жизнь. Мало кто знал, как за что-нибудь зацепиться.

Когда Лена согласилась, я поговорила с Уолтером и Кэрол, они пообещали сделать ей рабочую визу. Потом благодаря этой визе она получила грин-карту. Так в Центре появился свой хореограф. Лена чудно там работала. О таком профессиональном хореографе, да еще уровня Большого театра, они и мечтать не могли.

Лена начинала как балерина Большого театра. Человеком она была не только талантливым и эмоциональным, но и очень теплым. Она сначала решила, что будет давать класс. Без знания языка ей приходилось все показывать самой. А как показывать, если человеку шестьдесят лет? Она очень уставала, дети, с которыми она работала, никогда в жизни до этого нормально не занимались хореографией, а тут их сразу учили выполнять урок в полном объеме. А она работала с ними на равных. Я ей говорила: «Лена, не надо балета, давай лучше уроки на льду. Там тебе придется только ручку поднять». Она ни в какую. Через несколько недель призналась: «Ты была права». — «Понимаешь, деньги тебе заплатят те же самые, но на катке совершенно другая работа». У нее сразу появилось много учеников. Она их увлекала своим настроем, а она была такой колокольчик, у нее глаза горели.

Лена, как человек, связанный с музыкой, имела хороший слух и музыкальную память, поэтому довольно быстро овладела английским языком, но главное — она его учила. Я же «лепила» по наитию. У меня был набор слов, а дальше я, можно сказать, импровизировала. Но самое интересное, что мои дети, мои ученики меня очень хорошо понимали. Лена не только быстро освоила язык. Она в шестьдесят лет научилась водить машину, потому что жить у нас в горах без этого умения невозможно. Сначала она ездила на машине вокруг нашего озера. Потом потихоньку научилась спускаться с горы. Затем освоила фривей и сама стала ездить в Лос-Анджелес. Однажды она звонит мне часов в двенадцать ночи: у меня, говорит она, загорелся мотор. То есть какие-то лампочки на панели горели, а мы в этих лампочках мало что соображали. Я вызывала ей техническую помощь. Потом к двум часам ночи поехала забирать ее с этого фривея.

Она не все время жила со мной в одном доме. Только первое время. Потом в том же самом комплексе, что и я, тоже купила дом. Так получилось, что последние ее годы мы вместе шли по жизни.

И далеко не сразу мы узнали, что она тяжело больна. Здесь вообще какая-то мистика. Заканчивался летний лагерь. Это был первый год, когда я переехала в Лос-Анджелес и работала по такому графику: четыре дня внизу и два дня в горах, в Центре. Но на самом деле расписание сложилось тяжелое. В понедельник я полдня работала в горах, потом спускалась вниз. Во вторник и среду работала внизу, а весь четверг проводила в Центре, пятницу и часть субботы уже в Лос-Анджелесе. Шел две тысячи первый год.

Лена жила и работала в Центре, но два раза в неделю приезжала заниматься с учениками в Лос-Анджелес. Летние программы для нас всегда были самые тяжелые. У меня с ней в конце июня состоялся трудный разговор. Я еще до начала лета ее спросила: «Лена, как ты собираешься работать, сколько мне оставлять учеников, какой объем работы ты можешь выполнить?» Мы договорились, кому она будет делать программу. Но вот уже первый летний месяц заканчивается, а она так ни разу ко мне и не приехала. Ученики спрашивают: когда Лена будет нам делать программу? Наконец она появилась. В тот год Лена много и достаточно успешно работала с Энджел Никодинов — третьим номером Соединенных Штатов Америки в женском одиночном катании. Рассказывала мне, как они с Энджел ездили к Марине Зуевой в Канаду, консультировались насчет программы.

Я обратила внимание, что она выглядит очень усталой. И подумала: конечно, возраст дает о себе знать. Все-таки ей рано утром пришлось выезжать из дому, чтобы, к девяти часам спустившись с горы, приехать в город на каток. Весь день Лена со мной работала, а вечером садилась в машину и обратно. Это нелегко, а ей шестьдесят четыре. В общем, я заметила, что ей тяжело работать, не более того. Она отправилась с Энджел в Австралию. А я улетала в Москву. И, прощаясь, мы договорились, что встречаемся в Москве в мой день рождения, 12 сентября.

11 сентября весь мир содрогнулся от того, что произошло в Нью-Йорке. Я, естественно, в Москве застряла. Когда случилась катастрофа, мы с Оксаной были на приеме у Сергея Ястржембского. Я когда увидела все, что происходит на экране телевизора, первое, что подумала, — кино. За год до этого вышел фильм, как арабы уничтожают Нью-Йорк. Там такие же взрывы, а жителей города террористы согнали на стадион. Я говорю, опять какой-то фильм ужасов придумали. Потом обратила внимание, что это — трансляция CNN. Тут Ястржембский сказал: одиннадцать самолетов атаковали Штаты от Нью-Йорка до Сан-Франциско и Лос-Анджелеса. Мы с Оксаной рванули домой — она тогда жила в моей арбатской квартире. Мы открываем входную дверь, дома работает телевизор, на экране лос-анджелесский аэропорт. Я начинаю кричать. Потому что понимаю: раз они показывают этот аэропорт, что-то уже произошло в Лос-Анджелесе. Я этот аэропорт знаю как свои пять пальцев. Дозвониться до дома не могу. На трое суток вся Америка осталась без связи. Дозвонился до меня Миньковский, который тогда был в Канаде. Он оттуда быстрей добрался до Алены, которая находилась в закрытой школе типа нашего интерната. Сашка уже жил в Москве.

Все эти шесть суток, пока Миньковский не приехал в Лос-Анджелес, я не жила на этом свете. Уехать не могу — нет самолетов. С первым же рейсом я вылетаю в Лос-Анджелес, а прилетев, узнаю, что этим же самолетом Лена Черкасская, оказывается, прилетела в Москву. Она успела из Австралии добраться до Лос-Анджелеса. Но точно так же, как и я, оттуда в Москву уже не могла вылететь. Это мне рассказала Энджел, она жила у Черкасской. И добавила: «Лена не очень хорошо себя чувствует».

На следующий день ко мне приходят на каток родители Энджел. Они болгары. В свое время бежали из страны, ему было девятнадцать, ей восемнадцать лет. Попали в Америку через Южную Африку. Они первые, кто сказал мне, что с Леной беда. Диагноз очень плохой, но Энджел его не знает. Когда они приехали, Лена жила в горах, а Энджел вернулась домой. Через пару дней Энджел звонит: что делать, Лена не хочет ничего есть, все время стонет и не встает. «Мы приехали, — говорят мне родители Энджел, — забрали ее и отвезли к врачам, которые тут же поставили диагноз. Но мы ни Лене его не говорили, ни Энджел». Они единственно с кем связались — с Трушкиным. Он им сказал: сажайте в первый самолет и отправляйте в Москву. Только они мне это рассказали, я тут же позвонила Лёне. Он мне: Ира, катастрофа. Через неделю я вновь прилетела в Москву.